Грэм Джойс
Реквием

OCR Busya http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=3748365
«Грэм Джойс «Реквием», серия «Территория загадок и обманов, мистических прозрений, чуда и наваждения»»: Азбука, Азбука‑Аттикус; СПб.; 2011
ISBN 978‑5‑389‑02126‑6

Аннотация 

Грэм Джойс – яркая звезда современной британской литературы, тонкий психолог и мастер увлекательной фабулы, автор, который, по словам именитого Джонатана Кэрролла, пишет именно те книги, которые мы всю жизнь надеемся отыскать, но крайне редко находим. Он виртуозно препарирует страхи и внутрисемейную ненависть, филигранно живописует тлеющий под спудом эротизм и смутное ощущение угрозы.
«Реквием» явился одним из первых в художественной прозе – за восемь лет до Дэна Брауна с его «Кодом да Винчи» – переосмыслением тем и мотивов, заявленных Майклом Бейджентом, Ричардом Ли и Генри Линкольном в их криптоисторическом исследовании «Святая кровь и святой Грааль». Итак, после трагической смерти жены от несчастного случая школьный учитель Том Уэбстер приезжает из английской глубинки в Иерусалим, где живет его старая знакомая Шерон. Вскоре священный город – живое воплощение истории, отягощенной грузом многовековой любви и ненависти, – начинает творить над Томом свою привычную магию: то подбросит фрагменты Кумранских свитков, за которыми охотятся все спецслужбы и церкви мира, то заставит видеть джиннов и слышать будто бы саму Марию Магдалину, излагающую историю, отличную от евангельской…

Грэм Джойс
Реквием

Посвящается Сью, которая однажды сказала мне: «Давай поглядим, что там, наверху?» 
Акротерий на Коринфе, 11 октября 1988 года. Около 4 часов ночи

Хочу выразить благодарность и тем, кто одобрял мой замысел, и тем, кто предупреждал меня о трудности его воплощения: Дейву Беллу, моему издателю Луиджи Бономи, Рэмси Кэмпбеллу, Гэти Кэри, Питу Коулборну, Кристоферу Фаулеру, Дэвиду Гроссману (за вечерние беседы), Дейву Холмсу, Дэвиду Хоу, Сью Джонсен (за множество ценных идей), Крису Ллойделу, его преподобию Питеру Маккензи (за то, что он разрешил пользоваться его библиотекой и накопленными знаниями), Роду Миллеру и Рогу Пейтону, Филу Рикману, Мартину Тюдору, Хэлен и Квентину Уилсон и многим другим.

1

Вечеринка, затеянная перед летними каникулами одним из преподавателей – коллег Тома по школе, в которой он не успел отработать и года, – раскрутилась на полную катушку. Заметив, что запасы спиртного на кухне истощаются, Том спрятал бутылку пива под стул и направился нетвердой походкой в туалет. Вернувшись, он обнаружил, что в комнате начались танцы, так что к пиву пришлось добираться чуть ли не ползком. Он протянул руку, но в темноте вместо бутылки пива наткнулся на женскую ножку, за которую и ухватился.
Изящная ступня посылала его пальцам электрические импульсы. Его ладонь невольно поднялась выше, нащупала коленку, обтянутую нейлоновой «паутинкой», и остановилась на потрясающем бедре. Таких бедер ему еще не приходилось ощупывать. Прошло минут десять. По‑прежнему держась за женскую ногу, Том попытался наладить контакт с ее хозяйкой, которая поначалу холодно игнорировала его присутствие.
– Если вы не собираетесь отпускать мою ногу, – произнесла наконец Кейти, – то мне, наверное, придется представиться.
Том был пьян – что случалось с ним нечасто, – однако стоило его взгляду проследовать от коленки к бедру и выше, к голове с белокурыми волосами, как он понял, что это «его судьба». В те дни Том свято верил в судьбу.
Кейти в тот момент вовсе не думала, что тоже встретила свою «судьбу». Думала она только о том, что какой‑то пьяный тип вцепился в ее ногу. Несколько минут она старалась не обращать внимания на возню под стулом, надеясь, что незнакомец рано или поздно отползет в сторону. Но он не отползал. Приподняв бровь, она слушала, как Том, собрав все силы, мужественно пытается завязать знакомство. И как ни странно, ему это удалось; он, похоже, даже протрезвел. В тот же вечер он выпросил у нее номер телефона, а спустя несколько месяцев Кейти тоже начала думать, что, может быть, это действительно «судьба». Через год они поженились.
С тех пор прошло тринадцать лет.
Поначалу Том и в прямом, и в переносном смысле так и не выпускал из рук ее ногу. Он никак не мог поверить, что эта умная, элегантная женщина решила связать свою жизнь с ним, и искал взглядом пролом в потолке, через который она, по всей вероятности, свалилась к нему в постель. В это время он бдительно стерег доставшееся ему сокровище и подозревал всех появлявшихся на горизонте мужчин в намерении похитить его.
Ежедневное обожание Тома вполне отвечало душевным потребностям Кейти. Она обладала неистощимой способностью впитывать сыпавшиеся на нее в изобилии знаки внимания, и если у другой женщины они давно набили бы оскомину, жажда Кейти была неутолима. Она расцветала в атмосфере супружеской близости, исключавшей всех посторонних. Питаясь нектаром его любви, она приобретала уверенность в себе, хорошела и прямо‑таки светилась.
Кейти работала консультантом по маркетингу в небольшой фирме. По сравнению с привычной для него школьной суетой, уроками и проверкой домашних заданий, жизнь Кейти казалась Тому жизнью взрослой, ответственной женщины, проходившей в мире серьезного бизнеса. Но, разумеется, Кейти не была «круче» его. Вскоре после женитьбы он начал подозревать, что в ее детстве случилось какое‑то событие, придавшее ее характеру особый отпечаток. В ней было нечто темное, ускользающее от света, произраставшее из глубоких, мрачных источников души, и это нечто жадно питалось его любовью и требовало все, что он был способен отдать.
Самой большой ошибкой было то, что он не помог ей разобраться в скрытых мотивах ее характера. Он попытался было однажды поговорить с женой, но наткнулся на такой яростный отпор, что растерялся и решил больше не возвращаться к этой теме. Каковы бы ни были ее мотивы, они привязывали Кейти к нему так крепко, что он боялся затронуть их, дабы не порвать связь с женой совсем. Во всяком случае, думал он, они достигли вполне устойчивых взаимоотношений, и какой смысл пытаться что‑то менять?
Том, конечно, даже не подозревал, что в конце концов предъявляемые к нему требования превысят его способность удовлетворять их. Впрочем, теперь это не имело никакого значения, потому что Кейти умерла.

– Если дело только в этом, мистер Уэбстер… – говорил Стоукс. – Если дело только в том, что кто‑то что‑то там написал на доске…
«Похоже, он все понял».
– Нет, дело не в этом, – ответил Том.
– Поверьте, мне не раз приходилось сталкиваться с подобными вещами. Лучше всего не обращать на это внимания, выкинуть это из головы, слышите? Выкиньте это из головы.
Том слушал его, но глядел при этом в окно.
– Нет‑нет, просто мне захотелось переменить обстановку.
За майским солнцем пришли июньские дожди. Это был последний день летнего семестра в школе «Давлендс». Многие ученики уже разъехались с неделю назад, а оставшиеся лишились запланированных развлечений, так как все площадки для игр вконец раскисли. Перед тем как зайти к директору, Том освободил ящики своего письменного стола от личных вещей. Из окна кабинета он видел на мокрой спортплощадке брошенный кем‑то пакет с мукой. Пакет лежал в белой луже и пускал пузыри под проливным дождем.

После заключительного общего собрания, во время которого школьный хор пропел «Иерусалим» и дети получили благословение на летний отдых, Том распростился с коллегами и быстро покинул учительскую. Ему был противен этот момент натянутого веселья после праведных трудов, когда в предвкушении каникул учителя, стряхнув с плеч тяжелый груз завершившегося семестра, становились необыкновенно нежны друг с другом, стараясь забыть все мелкие обиды и недоразумения. Они принимали удивительно чуткий вид, прощаясь с теми, кто в течение всего учебного года изо дня в день навевал на них смертельную скуку. Наблюдать все это было выше его сил.
– Но чем же вы займетесь? – спрашивали они, глядя на него со скорбной сдержанностью, выдававшей их общее мнение, что его уход связан со смертью Кейти, заговаривать о которой они не решались.
Том в ответ лишь пожимал плечами и морщил лоб, что никак не могло удовлетворить их заботливое любопытство.
Прежде чем пройти в кабинет Стоукса, он зашел в свой класс, чтобы взять кое‑что из личных вещей, и заглянул с этой целью в шкаф, стоявший в кладовке. Тут были магнитофонные кассеты, слайды, учебники и журналы – все это он оставлял в наследство своему преемнику. В ящике стола также не было ничего ценного – обычная макулатура и пачка фотографий, снятых во время поездок со школьниками, – но это надо было убрать. Среди прочего завалялся сборник научно‑фантастических рассказов в мягкой обложке. Одна из страниц была заложена листком бумаги. Он вынул листок и прочитал на нем: «Жизнь быстролетна. Купи хлеба и молока. Я люблю тебя».
Почерк Кейти. Эта записка – памятка о необходимых продуктах – валялась здесь в неприкосновенности около года. Вот уже почти год эти маленькие записки, как призраки прошлого, попадались Тому в шкафах, коробках и ящиках письменного стола. Умирая, люди оставляют после себя всякую ерунду вроде пыли и пепла, засоряющую жизнь тех, кто вынужден по‑прежнему влачить ее. Вымести из дома все это дочиста невозможно. Воспоминания ютились в заросших паутиной углах за гардеробом и буфетом, скрывались за радиаторами, прятались на полках; подобно осколкам битого стекла. Казалось, что они ждали своего момента, чтобы вонзиться в беззащитную кожу руки, которая случайно наткнется на них.
Сначала ему приходилось сражаться лишь с этими призраками. Они, как всегда бывает, вызывали комок в горле и внезапный прилив слез. Он все еще держал в руке записку, которую нашел в классной комнате, когда вдруг понял, что кто‑то стоит в дверях.
Это была Келли Макговерн из класса, в котором он преподавал английский. Местные мамаши давали своим детям имена американских знаменитостей. Все мальчики были Динами и Уэйнами, с детства записанными в правонарушители и щеголявшими пирсингом и серьгами в ушах; девочки были претенциозными, жеманными, носили имена вроде Келли или Джоди. Келли Макговерн только‑только исполнилось пятнадцать.
«Убирайся, – подумал Том злобно, – убирайся вон, маленькая сучка. Только тебя здесь не хватало».
– Привет, Келли! – улыбнулся он ей.
Келли в нерешительности стояла в дверях, держа в руке сверток в подарочной бумаге. Она была в школьной форме – черном блейзере, короткой черной юбке и черных колготках. На кармашке блейзера, чуть выше невысокой груди, была вышита эмблема школы – красная роза. Из‑за своеобразного расположения лепестков Тому всегда казалось, что роза роняет каплю алой крови, застывшую в воздухе. Чуть ниже розы находился завиток школьного девиза: «Nisi Dominus Frustra». Тот факт, что он не мог растолковать смысл этого девиза школьникам, если и не был причиной его ухода из школы, то, по крайней мере, ускорил его.
– Это латынь. Отрывок из псалма. «Если Господь не охранит города, напрасно бодрствует страж». Иначе говоря, без Бога все напрасно.
– Какого города?
А действительно, какого? Ох уж эти любители задавать вопросы. Город треклятого человеческого сердца, мальчик. Тебе ни к чему знать, что это за город. Это просто девиз твоей школы. А что он значит, тебе лучше не знать.
– Ты что‑то хотела, Келли? – спросил он.
– Я принесла вам подарок на прощание. Вот.
Она осмелилась наконец войти в класс и протянула сверток, избегая смотреть Тому в глаза. Вместо этого она косилась на раскрытую кладовку. Он прикрыл дверь и запер ее на ключ. Затем взял у нее сверток и развернул его.
Это был пахнущий типографской краской сборник стихов ливерпульских поэтов: Макгафа, Генри, Паттена. Точно такой же сборник кто‑то из школьников украл у него. Он тогда задержал класс после урока, сказал ученикам, что его радует их пристрастие к поэзии, и предложил «заимствовать» у него книги и дальше. На этом он их отпустил.
– Спасибо, это очень трогательно. Даже не знаю что сказать.
Келли по‑прежнему не поднимала глаз. Она тряхнула своими волосами с медным отливом и застыла на месте, скрестив ноги. Он чувствовал, как она напряжена. Это как‑то странно на него действовало. Похоже, ей не хотелось уходить.
– Мне нужно запереть класс, Келли.
– О'кей.
– А еще я должен зайти к директору перед уходом.
Она наконец посмотрела на него. Ее бледно‑голубые глаза были промыты светом. Затем она повернулась и вышла из класса, закрыв за собой дверь. Том облегченно вздохнул и собрал в картонную коробку то немногое, что хотел взять с собой. После этого он прошел в кабинет Стоукса.

– Еще не поздно взять заявление обратно, – говорил Стоукс. – Даже на этой стадии. Вы ведь хороший учитель. Мне не хочется терять вас. Нам всем не хочется вас терять.
Тому никогда не нравился директор, который сидел перед ним за столом, сцепив перед собой большие руки почти в молитвенном жесте и выкатив глаза, словно между двумя мужчинами не может быть более важного разговора, чем о работе, что, в общем‑то, было верно. Обладая непробиваемым упорством, Стоукс редко покидал пределы своего кабинета, а насаждаемую им в «Давлендсе» педагогическую систему Том презирал. Ее краеугольными камнями были обязательные общие собрания и обсуждения учебных планов – в соответствии с добрыми старыми традициями классических гимназий. Собрания проводились в строго христианском духе, хотя третью часть учеников составляли индусы, сикхи и мусульмане; закрытая школьная форма была неукоснительным требованием даже в изматывающую жару; учебные планы имели целью надеть смирительную рубашку на всех учителей, обладающих творческой жилкой, и ревниво оберегали школьную рутину от посягательств с их стороны.
Том взял за правило иногда саботировать выполнение инструкций, хотя не побрезговал снискать расположение директора тем, что согласился преподавать основы религии, предмет, от которого открещивались все остальные учителя. И теперь ему в голову пришла циничная мысль, что Стоукс не хочет его отпускать, боясь, что не найдет подходящей замены на это место.
– Том, вы все еще не можете справиться со своей утратой?
Приехали. Остальные избегали затрагивать эту тему. Правда, нельзя было отрицать, что в течение всех этих месяцев после гибели Кейти Стоукс был с ним особенно добр, мягок и даже предупредителен.
– Да нет, я вовсе не из‑за этого, честное слово.
– И не из‑за той надписи?…
– Нет. Я уже говорил: просто решил сменить обстановку.
– Правда?
– Правда…
Стоукс поднялся, кресло со скрипом проехалось по полу. Он обошел вокруг стола и протянул Тому свою большую ладонь, ожидавшую, чтобы ее пожали.
– Если вам понадобится рекомендация…
– Спасибо, я учту.
На этом аудиенция закончилась.
Позади были тринадцать лет преподавательской работы. Ему уже тридцать пять, а потом, если он, конечно, дотянет до столь почтенного возраста, будет шестьдесят пять, и у него возникло ощущение, будто он уходит на пенсию. На память о минувшем учебном годе у него остались первые седые волоски. Он забрался в свой проржавевший «форд‑эскорт». В ушах у него звучали раскаты пропетого на собрании гимна. Около школьных ворот бесцельно прогуливались несколько учеников. Среди них была и Келли. Проезжая мимо, Том кивнул ей. Выехав из ворот, он нажал на газ и оставил «систему образования» в прошлом.

2

Дрожа, Том забрался в постель и уснул. Проснулся он утром, в седьмом часу, и был рад, что эта ночь прошла спокойно. Он набрал номер Шерон. В трубке раздался громкий гудок международной связи, но к телефону никто не подошел. Он не разговаривал с Шерон уже несколько месяцев.
Он сунул руку в карман, чтобы достать листок бумаги, найденный в школьном столе. «Жизнь быстролетна…» Наверху, в спальне для гостей, стояла оттоманка с ящиком для хранения одеял. Ящик стал алтарем вещей его покойной жены. Том складывал сюда те из них, которые не хотел видеть ежедневно, но и выкинуть не мог. Фотографии, письма, театральные программки, безделушки, связанные с какими‑либо событиями, и даже пленка автоответчика с записью ее голоса. Все это были холодные воспоминания о прошлом, совершенно бесполезные, как лунные камни.
Он положил записку в бумажник. Открывать тот ящик было опасно. Он знал, что стоит поднять крышку – и весь вечер будет проведен среди его содержимого, разбросанного по полу, а бутылка виски к ночи опустеет.
Вот одна из фотографий, от которой он не отрывает взгляда несколько минут, как загипнотизированный, – снимок, сделанный во время бодрящей прогулки по пляжу на восточном побережье. Том держит фотографию перед собой, и тонкая белая каемка пляжа протягивается в бесконечность, растворяясь в ней, а две фигуры на снимке оживают. Одна из них – Кейти, хорошенькая женщина с поджатыми губами. Другая – Том. На заднем плане виден корпус потерпевшего крушение корабля. Одна из последних фотографий. Это была идея Тома – провести уик‑энд на восточном побережье и попытаться наладить отношения, давшие к тому времени трещину.
Том благодарит случайного прохожего, согласившегося их сфотографировать, и берет у него фотоаппарат. Они идут по берегу к обломкам корабля, скрипя подошвами по гальке. Море и небо приобрели холодный стальной оттенок. Курортный сезон давно закончился, и разыгравшийся на море шквал вспенивает волны и гонит резкий ветер прямо на берег. Им приходится поднять воротники, чтобы ветер не хлестал в лицо.
– Я все‑таки надеюсь, что еще не поздно, – говорит она.
Он круто поворачивается к ней и берется за отвороты ее пальто:
– Это была ошибка, ты же знаешь. Все можно поправить.
– Надеюсь, ты прав, Том, – отвечает она. Ветер треплет ее белокурую челку. – Но боюсь, что время упущено.
Она отворачивается и идет по пляжу, говоря что‑то о том, что надо сложить вещи перед отъездом, но он плохо слышит ее, потому что ветер срывает слова с ее губ, как клочья пены с гребешков волн.
Том идет дальше, к лежащему на боку кораблю, загнанному судьбой на прибрежную мель. Он садится на гниющий корпус. Одинокая чайка с серой спиной, болтавшаяся над серым морем под серым небом, выкрикивает прощальное «Арк!» и улетает. Голыши на пляже окатывает волна.
Только что пережитая сцена растворяется в памяти, возвращаясь к исходному обману – влюбленная парочка на отдыхе, – навечно закрепленному на фотобумаге химическими реактивами.
Камушек с Луны.
Ящик был набит этими фотографиями.
Если бы Кейти не погибла таким нелепым образом, он, наверное, смог бы смириться. Но несчастный случай был до того невероятен, что оставил у него ощущение ужасной несправедливости. Буря с корнем вырвала дерево, которое упало на ее автомобиль. Кейти была убита мгновенно. Если бы это была обычная дорожная катастрофа, Том мог бы, по крайней мере, считать причиной ее смерти чью‑то оплошность, ошибку, поломку двигателя, отказ тормозов. То же самое могло бы быть при крушении самолета или при пожаре. Тогда он проклинал бы людей, виновных в этом, или стечение обстоятельств. Но эта нелепая случайность была невыносима. Никакой ошибки, никакого просчета. Просто один феномен органического мира ненароком уничтожил другой, оказавшийся по соседству. Том мог бы понять, если бы это была неизлечимая болезнь или какой‑нибудь природный катаклизм вроде чудовищного землетрясения или наводнения, сокрушительный по масштабу. Но дерево, случайно упавшее на машину его жены?
Нет, он чувствовал, что это событие затрагивает его лично. Это действие было направлено против него, как брошенное в лицо обвинение.
Он закрыл ящик. Снова попытался дозвониться Шерон. По‑прежнему никакого ответа. Он вспомнил о разнице во времени, но она вряд ли была больше часа‑двух.
Сначала Кейти не одобряла его дружбу с Шерон, зародившуюся еще в студенческие дни.
– Что было, то прошло, – говорила она. – Как тебе понравилось бы, если бы я стала встречаться с кем‑нибудь из моих старых приятелей?
– Нельзя порывать с человеком, которого ты когда‑то любил, только потому, что теперь любишь другого.
– По‑моему, это как‑то странно.
– Ничего странного в этом нет.
– А мне все‑таки кажется, что странно.
Но Тома порой трудно было переспорить, и, хотя ревность Кейти была ему не безразлична, он упрямо поддерживал контакт с Шерон, как и она с ним, и время от времени у них случались невинные встречи. А когда Кейти стала чувствовать себя с Томом увереннее и увиделась пару раз с Шерон, она начала доверять их дружбе и даже сама с ней подружилась. Между женщинами возникла особая близость, из которой и Том не был исключен, и это стало, несомненно, новой ступенью в его отношениях с Шерон.
После смерти Кейти Шерон дважды звонила ему и написала два письма, но у него не было сил ни звонить ей, ни писать ответ. Однако теперь он чувствовал, что готов встретиться с ней. Она была из тех очень немногих людей, с которыми, ему казалось, он мог бы поговорить о том, что его мучило.
Он отыскал приложение к воскресной газете, печатавшее рекламу аэропортов, подобрал подходящий рейс и обвел его карандашом. Агентство работало круглосуточно, так что он сразу же набрал их номер.
Пять минут спустя он уже заказал билет на следующий день, заплатив кредитной карточкой. Он стал кидать вещи в сумку; руки его при этом слегка дрожали. Фотография Кейти на камине одобрительно улыбалась ему. Он перевернул ее лицом вниз. Он не хотел, чтобы она смотрела, как он укладывается.
Предотъездная лихорадка долго не давала ему уснуть. А в три часа его разбудил привычный стук в дверь. Он не откликнулся на него. Он лежал без сна, прислушиваясь и зная, что стук будет повторяться с равными интервалами. Он знал, кто это стучит. В первые ночи он вставал с кровати и открывал дверь, но за ней никого не было. Знал он и то, что ровно в четыре пятнадцать стук прекратится.
Сегодня стук показался ему особенно настойчивым. Но он все равно не стал откликаться. Нет смысла открывать дверь, когда знаешь, что за ней никого нет.

3

Опустившись с неба поразительной синевы, самолет приземлился в аэропорту Тель‑Авива и высыпал пассажиров из своего салона на раскаленный бетон взлетной полосы. Том так и не связался с Шерон и потому поехал в Иерусалим на автобусе. Оказавшись на автобусном вокзале, где кипела чужеземная жизнь, он изумился количеству молоденьких женщин в тускло‑оливковой армейской форме. Симпатичные израильские девушки с автоматами «узи» на ремне.
Он глядел вслед одной из них, когда мальчишка в темных очках и при плеере сунул ему в руки какую‑то листовку. Листовка приглашала остановиться в дешевой гостинице, соблазняя бесплатной кружкой пива. Не успел он дочитать рекламный листок, как пожилой хасид с седыми пейсами и кустистой бородой улыбнулся ему из‑под широких полей черной шляпы и преподнес еще одну листовку. Эта была написана на иврите, но на обороте был дан английский перевод: «АМЕРИКАНЦЫ – АМАЛЕКИТЯНЕ. Дочери Сиона надменны, и ходят подняв шею и обольщая взорами, и выступают величавою поступью, и гремят цепочками на ногах. НАМ НЕ НУЖЕН НОВЫЙ АЭРОПОРТ».
Цитата показалась Тому знакомой.
– Исайя?
Хасид пожал плечами, давая понять, что не понимает по‑английски, и поспешил прочь, накинувшись со своими листовками на группу австралийских туристов.
Том остановил такси‑«мерседес» и дал водителю адрес Шерон. Машина умчала его под средневековые стены Старого Иерусалима. Повсюду развевались флаги. Флажки поменьше и вымпелы взвивались над зубцами стены Старого города. Золотой купол мечети аль‑Акса подпирал синее небо. Из окна быстро мчавшегося такси Том любовался заливавшим весь город солнечным светом медового оттенка. Он подкрашивал облака, омывал древние кирпичные стены, просвечивал из старинных порталов, отбрасывавших длинные тени. Это напомнило ему открытки со сценами из библейской истории, которые он собирал еще в воскресной школе.
Таковы были его первые впечатления о Иерусалиме. «Прекрасна ты, возлюбленная моя. Любезна, как Иерусалим, грозна, как полки со знаменами».
Это был Иерусалим, какого не существовало в действительности и каким ему больше не суждено было предстать перед ним. Тому хотелось попросить водителя притормозить, выйти из автомобиля, шагнуть прямо в глянцевую открытку и остаться в ней. Но вместо этого сказочная картина удалялась от него, постепенно уменьшаясь в заднем окне «мерседеса». Он слышал голоса, доносившиеся из‑за городской стены. «Прекрасна ты, возлюбленная моя. Любезна, как Иерусалим, грозна, как полки со знаменами». Но автомобиль уже мчал по улице Шекхем на северо‑восток, и старинная цитадель скрылась за холмом. «Грозна, как полки со знаменами». За задним стеклом автомобиля кристаллизовалась знакомая с детства мифическая старина. Это был день прибытия, день невинности.
Его отражение в дымчатых стеклянных дверях квартиры Шерон напомнило ему голема. Первую, неудачную попытку человека. Вылепленного из глины Адама, ожидающего, чтобы Господь вдохнул в него жизнь. Он чувствовал в самом себе эту незавершенность, нехватку животворной искры, пролетевшей мимо него.
Он вторично нажал кнопку звонка. Рука, в которой он держал чемодан, уже вспотела. По‑прежнему никто не открывал. Он позвонил в соседнюю квартиру, и в переговорном устройстве проскрипел сонный голос.
Том приблизил ухо к шороху, доносившемуся из домофона.
– Вы говорите по‑английски?
– Мм… Да.
– Я ищу Шерон. Из соседней квартиры.
– Мм… Она уехала.
– Простите, что вы сказали?
– Уехала. В отпуск. Мм… Вернется через несколько дней.
Домофон щелкнул и отключился. По‑видимому, сонный израильтянин вернулся к прерванному завтраку. Был уже полдень, однако.
Том тупо уставился на раскаленную пыльную улицу. Сжимая влажную ручку чемодана, он переминался с ноги на ногу, не зная, что делать. Слово «голем» гремело у него в мозгу, как эхо выстрела в пустыне. Пока он спускался по мраморной лестнице многоквартирного дома, лоб его вновь покрылся потом. Покинув прохладную тень здания, он окунулся в ослепительный солнечный свет.
Куда понесло Шерон? Внезапно решив прилететь сюда, презрев обычные в таком случае условности, он теперь ругал себя за глупость. Других знакомых в Иерусалиме у него не было. Дом был далеко, Том чувствовал себя одиноко и потерянно. Он был уверен, что таксист заломил слишком высокую цену. Бледный иностранец, вроде него, будто нарочно создан для того, чтобы его обирали.
Из‑за угла вырулило такси. Том остановил его и попросил отвезти его обратно, в центр Нового Иерусалима.
– Там, где вы меня посадили, живут преимущественно евреи или арабы? – спросил он водителя по пути.
Водитель посмотрел на него через плечо и продемонстрировал улыбку, полную золотых зубов. Вопрос был, очевидно, настолько смехотворным, что он даже не стал на него отвечать. Том достал листок с рекламой гостиницы, который ему всучили на автовокзале.
– Это приличное место?
– Приличное, но не слишком чистое, – ответил водитель, посмотрев на листок.
– А вы не порекомендуете мне какой‑нибудь отель?
– Отель обойдется вам недешево. Очень недешево.
– Я бы хотел найти что‑нибудь не дорогое. Бестрепетно рявкнув гудком на зазевавшихся пешеходов, водитель сказал:
– Кажется, я знаю, что вам нужно. Не очень дорого, но и не какая‑нибудь арабская хибара.
Предложенная им гостиница находилась чуть севернее Меа‑Шеарим, района ортодоксальных иудеев, неподалеку от Старого города. На углу улицы в глаза бросался большой плакат:

ДОЧЕРИ ИЕРУСАЛИМА,
ВСЕГДА ОДЕВАЙТЕСЬ СКРОМНО

Такси остановилось у дома из серого кирпича, выглядевшего более или менее чисто. Гостиница имела статус молодежного общежития. Курчавый черноволосый юнец в кипе и с удивленными глазами за толстыми линзами очков показал ему комнату. В ней пахло теплой пылью. Том отвернул покрывало и с сомнением посмотрел на желтоватую простыню. Юнец заверил его, что белье недавно меняли, а внешний вид ничего не значит. Том снял номер и расплатился фунтами стерлингов, за что получил скидку.
Когда молодой человек удалился, Том распахнул ставни. Длинные лучи послеполуденного солнца пронзили комнату, высветив поднятую им пыль. Том ничего не имел против пыли. Это была древняя, мистическая пыль. Пыль Авраама, Иисуса и Мухаммеда. Легкий неуловимый сор, оставленный мировыми религиями.
За окном рос куст жасмина, чей освежающий аромат смешивался с сухим запахом пыли. Он устал после дороги и к тому же не выспался прошлой ночью. Ему хотелось лечь и погрузиться в дремоту, но он боялся, что снова начнется стук в дверь. Может быть, это осталось позади, в Англии?
Но мысль об Иерусалиме действовала на него, как сильное тонизирующее средство. Он чувствовал чуть ли не эротическое возбуждение. Том решил, что не будет ложиться. Ему не терпелось пройтись по самому священному городу мира.

4

– Приветствую вас, monsieur! Добро пожаловать! Enchanté! 
В первый момент Том подумал, что ошибся дверью, – таким по‑хозяйски радушным было приветствие. Выходя из комнаты на улицу, он должен был пройти через большую общую кухню, где какой‑то тщедушный человек с седыми волосами, склонившись над раковиной, мыл чашку с блюдцем. Человечек повернулся к нему:
– Это общественная кухня, да‑да. Пожалуйста, пользуйтесь ею. Кофе – слабый, чай – жидкий. Но все бесплатно. – Он широким жестом указал на пыхтевший электрический чайник, словно это было одно из несметных сокровищ Соломона. Затем он сунул Тому крошечную руку. – Давид Фельдберг. Вы еврей?
– Нет.
– Что ж, не каждому в жизни выпадает быть евреем.
На плечи у него была накинута шерстяная кофта, ноги утопали в теплых войлочных шлепанцах размера на два больше, чем надо. Брюки, доходившие почти до подмышек, поддерживались тонким кожаным поясом, завязанным узлом. Нижняя челюсть то и дело опускалась, обнажая в улыбке несколько желтых корешков, которые воинственно торчали во влажном розовом рту, как потрепанные в боях, но стойкие ветераны. Фигура у него была как у подростка, а манеры выдавали неунывающего профессора. Тому он понравился сразу.
– Отсюда можно пройти в Старый город?
– Пешком лучше всего. В прихожей у нас есть путеводители. Позвольте… – Он достал туристскую карту и, разложив ее на столе, выудил из брючного кармана карандаш и стал отмечать на карте маршрут. – Вот наша гостиница, где мы влачим скромное существование. – Он лизнул кончик карандаша. – Если вы направитесь сюда, то непременно прибудете к Дамасским воротам.
Дамасские ворота! Каждое название в Иерусалиме было точно электричеством заряжено. Старик стал отмечать другие достопримечательности, но прекратил это занятие, заметив, что Том сидит как на иголках.
– Не волнуйтесь, все это стоит тут уже несколько тысячелетий и никуда не денется. – Улыбнувшись, он сложил карту и проводил Тома до дверей. – Вы случайно не собирались прогуляться к стене, месье?
– Зовите меня Том. А что? Почему вы спрашиваете?
– Не хочу попусту пугать вас, но в этот час лучше этого не делать. Там уже случались инциденты. Нападения на людей. Арабы нашли еще один способ подорвать нашу экономику, отпугивая туристов. Лучше пойти туда утром, когда там больше народу. Конечно, если бы я был моложе, то для меня было бы огромным удовольствием сопровождать вас. Но с моими ногами…
Том улыбнулся, представив старичка в качестве своего защитника.
– Понятно. Спасибо за предупреждение.
Давид Фельдберг решил, что уж до входных‑то дверей он в состоянии проводить Тома.
Том поднялся на холм, и перед ним открылась панорама Старого города. Зубчатые стены цвета слоновой кости. Золотой купол. Божественно‑голубое небо. Город был подобен ограненному драгоценному камню, парившему в жемчужной дымке, которая уже несколько тысяч лет укрывала его. История минувших веков окутывала его как теплое марево, породившее город и до сих пор продолжавшее акт творения.
Странно, флагов и вымпелов больше не было видно. Подумав, он решил, что они, возможно, лишь привиделись ему из окна такси. Возможно, испытывая душевный подъем, он просто вообразил их. Он знал по собственному опыту, как легко представить себе то, чего нет в действительности.
Дамасские ворота неизменно были центром коловращения людских толп, калейдоскопом красок, движения, разноязычного гомона. По обеим сторонам моста, перекинутого через древний ров, выстроились торговцы. Одни предлагали прохожим чай, водрузив на спину огромные, украшенные чеканкой серебряные баки. Другие расхваливали свои пряности наперебой с продавцами фруктов и цветов. Над лотками с медовыми лепешками поднимались горячие маслянистые облачка. Рядом были разложены ковры и бусы. Уличный запах нагретой пыли сменялся здесь ароматом пряностей и горячего оливкового масла. Гортанные фразы на арабском языке фейерверком взлетали к небесам.
Он почувствовал чей‑то пристальный взгляд. Подняв голову, он увидел на стене силуэт израильского солдата со свисающим вдоль бедра автоматом. Палящее солнце опускалось за его спиной, так что лицо и детали амуниции находились в тени и создавался некий извечный образ. Вместо автомата у него мог быть короткий римский меч. Он мог быть крестоносцем или стражником Саладина. Это был все тот же солдат на стене. Он стоял там всегда.
Кто‑то прислонился к спине Тома. На него пахнуло крепким мужским потом. Он переложил кошелек в более глубокий карман, и в это время чья‑то рука прошлась по его ягодицам. Он оглянулся, но все, казалось, были поглощены куплей‑продажей. Только маленький арабский мальчуган, изо всех сил дувший в дешевый свисток, в упор смотрел на него. И лишь ступив под арку ворот, Том осознал, что задержал дыхание при этой внезапной попытке ограбления.
Улица за воротами, более прохладная и менее запруженная народом, расходилась сетью переулков. У одного из торговцев возле ворот он купил фалафель. Наверное, это было неблагоразумно, но ему хотелось наполнить себя подлинными соками и ароматами Иерусалима.
Сквозь толпу, кишевшую на арабском рынке, «соуке», пробирались стайки арабских женщин, занавесившихся от мира чадрой, – привидения под черными вуалями. В домах закрывали ставни, улица пустела. Чья‑то рука вновь коснулась его бедра. Он гневно обернулся, но поблизости все, как и прежде, были заняты своими делами.
Он оставил в стороне «соук» и углубился в мрачный лабиринт переулков, выйдя по ним на Виа Долороза – Дорогу скорби, по которой Христа вели на Голгофу. Священная тропа! Он заметил табличку, оповещавшую о том, что здесь была одна из остановок Христа на крестном пути.
К Тому приблизился красивый молодой араб.
– Здорово, да?
Том потрясенно озирался:
– Да, это поражает.
– Англичанин? Я люблю англичан. Но то, на что ты смотришь, – ерунда. Пойдем, я покажу тебе кое‑что действительно поразительное.
Это немедленно заставило Тома насторожиться.
– Что?
– Доверься мне. Это совсем рядом, всего каких‑нибудь пять метров.
Араб сделал несколько шагов вверх по наклонной обочине дороги и указал на что‑то на земле Том опасливо подошел к нему. У ног араба на брусчатке виднелись какие‑то полоски.
– Вот, – объявил он с гордой улыбкой, – это то место, где римские солдаты бросали жребий, кому достанется одежда Иисуса.
– Ты шутишь! – воскликнул Том и присел на корточки, чтобы разглядеть рисунок.
Перед ним были разделенные на сегменты квадраты и круги, выцарапанные на камне, несомненно, очень давно.
– Я не шучу, – ответил юноша. – Это знаменитый рисунок. Он показывает, как они играли в кости.
Том провел пальцем по бороздкам в нагретом камне. Когда он выпрямился, подошли еще два мальчика, чтобы выяснить, что они разглядывают.
– Тебе нравится? – спросил юноша, появившийся первым.
– Это удивительно.
– Я рад. Я люблю показывать это друзьям из Англии.
– Спасибо.
Юноша широко улыбнулся. Его друзья тоже улыбались, одобрительно кивая.
– Тебе нужен гид?
Том наконец понял, что к чему, и сделал шаг назад:
– Нет. Сожалею, но у меня нет денег на гида.
Юноша все еще улыбался.
– Правда? Я хороший гид. Я знаю все в этом городе.
– Спасибо, но гида мне не надо.
Лицо юноши омрачилось. Лица его друзей омрачились тоже.
– Ты не дашь мне что‑нибудь за это? – спросил он.
– За что?
– За то, что я показал тебе это место. – Он протянул жесткую ладонь, ожидая денег. Теперь он уже не казался таким красивым.
Том оглянулся. Улица была пустынна.
Том был высокого роста и, хотя не любил драться, всегда тешил себя мыслью, что может за себя постоять. Но драться из‑за какой‑то мелкой монеты казалось бессмысленным. Он протянул юноше пару шекелей в обмен на первый приобретенный опыт.
– Этого мало, – сказал тот, сделав шаг к Тому. Том посмотрел ему в глаза:
– А что, если вместо этого я стукну тебя башкой о стену?
Он сделал выпад – больше для виду, – словно хотел выхватить у араба свои деньги, и тот отпрыгнул в сторону. Том пошел прочь, не обращая внимания на ругань за спиной.
Он знал, что Виа Долороза приведет его к храму Гроба Господня, но столкновение с арабскими мальчишками выбило его из колеи. Он быстро шел по улице, игнорируя таблички, отмечающие древние достопримечательности, попадавшиеся все чаще. Ему стали встречаться и другие туристы. Еще один араб, присвистнув, поманил его. Том сделал вид, что не видит его и не слышит.
Дойдя до храма Гроба Господня, он с ужасом увидел у входа в усыпальницу огромную очередь паломников. Но в сам храм, построенный над гробницей, можно было пройти свободно. Храм, принадлежащий Греческой православной церкви, был просторен и увенчан куполом. Воздух был насыщен благовониями, лампады под иконами мигали в желтовато‑коричневом полумраке. Около усыпальницы разыгралась некрасивая сцена. Служители оттаскивали в сторону рыдающую пожилую гречанку в черном облачении вдовы, которая, по‑видимому, не хотела покидать придел гроба. У стоявших поблизости паломников был растерянный вид, но служители держались невозмутимо, словно для них это было заурядным делом.
На Тома этот скандал подействовал удручающе. Он обошел храм и обнаружил с задней стороны небольшой придел, устроенный в углублении. Заглянув внутрь, он увидел крошечный алтарь, сверкавший иконами в золотых и серебряных окладах. Перед ним горели свечи, и в узкой дверке, служившей входом, курился фимиам. Пригнувшись, Том с трудом протиснулся в этот проход.
– Добро пожаловать! – Из темноты прямо на него выпрыгнул жирный черный паук с человеческой головой; Том отшатнулся и ударился головой о стену. – Добро пожаловать!
Это был затаившийся в дальнем углу, укутанный в черное облачение священник в камилавке служителя Восточной православной церкви. Седая борода доходила ему до пояса, конец ее был заправлен за кушак. Священник, сверкая глазами, призывно кивал Тому.
– Черт! – отозвался Том, потирая ушибленную голову и вспомнив, что обещал сделать то же самое с головой арабского юнца. Но тут он сообразил, где находится, и поправился: – Вот дерьмо! Господи Иисусе!
– Да‑да! Добро пожаловать! – повторил паук‑священник. Очевидно, его знания английского этим ограничивались. Он коснулся лба Тома, но тут же убрал руку, поцокав языком и покачав головой. – Плохо! – сказал он и всунул в руку Тома маленький пластмассовый крестик. – Дар! – произнес он, протянув ладонь и лучезарно улыбаясь.
Том возмущенно посмотрел на него, затем порылся в карманах и достал несколько шекелей. Священник взял деньги и вручил Тому еще один пластмассовый, крестик. Покидая храм, Том чувствовал, что устал от всего этого. Для первого дня впечатлений было больше чем достаточно.
Он изучил карту, отыскивая кратчайший путь к Дамасским воротам. Солнце спряталось за крыши домов. Резкие тени поползли от нагретых стен. Улицы и переулки почти совсем опустели, и он все время сверялся с картой, чувствуя, что где‑то свернул не туда. Пройдя сквозь анфиладу осыпающихся арок, он оказался в узком, мощенном булыжником проходе между высокими стенами, где пахло мочой, хлоркой и гниющими овощами. Звук его шагов разносился гулким эхом. Проход вывел его на столь же пустынную широкую улицу. Он опять посмотрел на карту. По ней выходило, что улица должна быть прямой как стрела, а на самом деле она уже дважды круто поворачивала влево. Наконец он добрел до какого‑то исключительно унылого района Старого города, куда, казалось, никогда не заглядывает солнце.
Краем глаза он заметил какое‑то движение в глухом боковом переулке, заканчивавшемся полукруглой аркой. С одной стороны арки были запертые, почти истлевшие ворота. В тени под аркой стояла женщина с покрывалом на лице и манила его рукой – тихонько, но настоятельно. Инстинкт велел ему не обращать внимания, но в жесте женщины было что‑то гипнотизирующее, и он остановился. Он сделал шаг к ней, и на него пахнуло сильным и острым запахом специй.
Женщина была одета в какое‑то тряпье. Черная ткань покрывала спускалась ниже подбородка. Это была старуха, ее загорелые руки напоминали выдубленную кожу. Он заметил, как под накидкой сверкнул один глаз.
Но что‑то было не так. В животе у Тома все сжалось. В этой старухе было что‑то пугающее.
Она опять поманила его. А затем, поднеся руку ко рту, послюнявила указательный палец через черную ткань покрывала и, медленно повернувшись, стала писать что‑то пальцем на стене около арки. Изъеденный временем камень сыпался из‑под пальца, как песок.
Она написала латинскую букву «D».
– Мне надо идти, – начал было Том. – Я…
Женщина продолжала выцарапывать буквы на стене, словно каменотес. Но все они, кроме «D», были Тому незнакомы, – возможно, она писала на арабском или на иврите. Запах специй становился невыносимым. Том попятился из переулка, уронив свой путеводитель, и быстро зашагал прочь.
Не прошло и минуты, как он вышел к Дамасским воротам. Остановившись, он прислонился к стене. Он тяжело дышал, и вдруг ему стало стыдно. Два маленьких мальчика проехали мимо на ослике, с любопытством разглядывая Тома.
При воспоминании о старухе желудок у него судорожно сжался. Чувствуя себя крайне нелепо, он прошел сквозь ворота. Людей, толпящихся здесь совсем недавно, больше не было видно. Лучи заходящего солнца растеклись по небу под низкой грядой облаков.
В номере гостиницы он сразу запер дверь и закрыл ставни. Сняв туфли, он лег на кровать. Сразу пришли мысли о Кейти, и он, не удержавшись, заплакал. Затем он уснул.
И тогда он услышал голос.

5

– Я пытаюсь рассказать тебе, что произошло, – сказала Кейти.

6

– Очень просто. Я уволился, и все тут.
– Но, месье… Быть учителем – это призвание. Это не пальто, которое можно то надевать, то снимать. Вы не перестаете быть учителем только оттого, что министерство образования больше не начисляет вам зарплату.
– Зовите меня Том.
– Разрешите все‑таки спросить вас: почему вы оставили столь важную, престижную и неплохо оплачиваемую работу?
Том все больше убеждался, что Давид Фельдберг живет исключительно ради того, чтобы говорить. Он постоянно крутился на кухне в надежде, что подвернется собеседник. Он очень ловко переходил от безобидных замечаний о погоде к обсуждению серьезных проблем, и вы даже не сразу осознавали, что вас втянули в спор, все ходы в котором заранее рассчитаны. Возникало ощущение, что вы играете в триктрак и держите в руках стаканчик с костями. Существовали определенные рамки и определенные правила разговора. Не допускались расплывчатые фразы, все слова необходимо было тщательно подбирать, а всякое небрежное, случайно оброненное замечание подвергалось ожесточенной критике.
Этим утром Давид снова повстречался Тому в кухне – точнее, он ждал его там, делая вид, что тщательно моет посуду. Он тут же предложил Тому крепкий, хорошо заваренный кофе вместо бурды, обычно подаваемой в гостинице, и пригласил Тома позавтракать вместе с ним, для чего попросил его сходить и купить круассаны в ближайшем магазинчике. Том предложил сходить в магазин вместе, но Давид наотрез отказался выходить на улицу.
Когда Том вернулся, стол был уже накрыт. Во время завтрака старик с помощью хорошо отработанных приемов стал вытягивать из Тома информацию. Он выяснил, что жена Тома умерла, что ему тридцать пять лет, что он немного поездил по свету и внезапно бросил преподавательскую работу, но причин этого поступка раскрывать не собирался.
Том, в свою очередь, узнал, что Давид родился в Греции, жил в Париже, Лондоне и во французском Алжире и говорил, помимо языков всех этих стран, также на иврите и арабском. Скудный заработок, сказал Давид, он добывал переводами различных научных трудов.
– Ну, и каковы ваши первые впечатления от Священного города? – спросил Давид, переводя разговор на другую тему.
– Он разочаровал меня. – Том налил себе вторую чашку кофе.
– Отсюда можно сделать вывод, что поездка в Иерусалим имела для вас особое значение?
– То есть вы хотите спросить, христианин ли я? Да, христианин. Но я все время об этом забываю.
– А почему вы разочаровались?
– Куда бы я ни пошел, все старались меня обобрать. Христиане, мусульмане, евреи. Как сговорились.
– А что вы хотите? Разве не в этом городе ваш Бог изгонял менял из храма? С тех пор ничего не изменилось.
Том улыбнулся:
– Но я надеялся, что почувствую что‑то особенное.
– И не почувствовали?
– Только сначала. Я вышел из самолета в очень большом воодушевлении. Но затем, вопреки ожиданиям, я так и не почувствовал, чтобы моя вера окрепла. Там, на улицах, все было как‑то странно… Или она и не должна была окрепнуть?
– Вера? Вера, месье, – это мостик между нашей надеждой и нашей действительностью. Если его так легко разрушить, то из чего, спрашивается, он был построен?
– А вы верующий? Вы правоверный иудей? Давид, откинувшись в кресле, поднял указательный палец:
– Когда у меня хорошее настроение – да. Когда у меня есть хороший кофе, свежие булочки и приятный собеседник, вроде вас. А куда вы нацелились отправиться сегодня? – спросил Давид, убирая невидимую доску для игры в нарды.
Том рассказал ему о своей подруге Шерон и, сообщив ее адрес, спросил, еврейский ли это район.
– Разумеется. Арабы там не живут.
– Знаете – прошу прощения, конечно, – но я не всегда понимаю, еврей передо мной или араб. На улицах полно голубоглазых рыжих евреев и смуглых евреев с карими глазами. Но ведь евреи вроде бы отдельная, самостоятельная раса. Как это объяснить?
Давид только вскинул руки и закрыл глаза. По‑видимому, это был один из запрещенных вопросов при игре в триктрак. Том сменил тему и рассказал о встрече со старухой‑арабкой. Давид выслушал его с большим вниманием.
– Это было в христианском квартале?
– Не знаю. Может быть, я забрел и в арабский. Женщина‑то была, я думаю, арабкой. Я испугался, приняв ее за какое‑то привидение, но, возможно, она всего лишь хотела вытянуть из меня деньги, показав какую‑то археологическую древность.
– Скорее всего, – согласился Давид.
Однако Том не собирался позволять Иерусалиму нагнать на него страх. Он еще толком и не видел его, ведь Старый город, представлявший собой настоящий лабиринт узких улочек площадью в квадратную милю, был напичкан археологическими и религиозными достопримечательностями. Он хотел нырнуть в его глубины и исследовать потайные уголки, ощутить себя в самой его сердцевине.
Кейти мечтала побывать здесь, но мечта ее так и не сбылась.
Может быть, этот город действительно хранит некий великий секрет? Крестоносцы считали Иерусалим центром мира, родиной трех религий, которые захлестнули весь земной шар, как волны морского прибоя; он был яблоком раздора с незапамятных времен и вплоть до настоящего момента. Он стоял, сотрясаемый столкновением Европейского, Африканского и Азиатского континентов. Европа и Африка были двумя широко расставленными ногами, а Азия – зубастыми челюстями исполинского Щелкунчика, пытавшегося расколоть горько‑сладкий иерусалимский орех.
В этом месте все‑таки было что‑то почти осязаемо изливавшееся наружу. Это что‑то просачивалось между камнями вековых зданий и стекало по водостокам старинных улиц. Оно струилось под ногами горожан, таилось в подвалах их домов. Только мертвые могли не почувствовать этого. Сама пыль города была живой, непрерывно воскресающей материей, как радиоактивное вещество, думал Том. Она приставала к подошвам сандалий, забивалась под ногти, втиралась в поры кожи, сушила горло и вызывала жажду.
Да, все это происходило здесь, но все то, что творилось у тебя перед глазами, не делало тебя лучше и не могло вернуть Кейти к жизни.

На этот раз он прошел в Старый город другим путем. Под его стенами расхаживали юноши и девушки в оливковой военной форме с перекинутыми через плечо автоматами. Такая масса военизированных, красивых, сильных, уверенных в себе девушек, хорошо вооруженных и недоступных, не могла оставить человека равнодушным. Это зрелище милитаризованной эмансипации одновременно устрашало его и как‑то странно будоражило. Огнестрельное оружие в руках девушек усиливало их притягательность.
Сразу за Новыми воротами начинался христианский квартал. Том нашел в холле гостиницы еще одну карту и купил путеводитель. У храма Гроба Господня опять стояла очередь, да в придачу прибыла большая группа людей в инвалидных колясках.
Усевшись на каменных ступенях, он стал изучать путеводитель. Не прошло и десяти секунд, как появились два араба, желавшие стать его гидами.
– Убирайтесь! – крикнул он на них.
Да что такое с этим городом? Минуты нельзя пронести спокойно. Стоило остановиться, и к тебе тут же начинали приставать. Неподвижность была выражением слабости. Непрерывно перемещайся, или тебя засекут. Чтобы выжить, приходилось, подобно маленькой рыбке, постоянно увертываться от хищников, нападающих со всех сторон.
Он опять уткнулся в путеводитель и вычитал, что существуют сомнения относительно подлинного местонахождения Гроба Господня. В качестве альтернативного места распятия Христа и его воскресения указывался район к северу от Дамасских ворот. Вот уж чего он никак не ожидал, так это того, что храм Гроба Господня стоит не на своем месте. Он стал искать имена авторов путеводителя, предполагая, что это или евреи, или мусульмане, пытающиеся переписать историю христианства.
Место, где возведен храм, всегда находилось в пределах городской черты, гласил путеводитель, в то время как традиция требовала, чтобы распятие совершалось за стенами города. Он посмотрел на инвалидные коляски, которые выстроились в ряд, словно на старте скоростного заезда, и понадеялся в душе, что они собрались здесь все‑таки не напрасно. Данное место, продолжала книжка, было выбрано Еленой, матерью византийского императора Константина, через три с половиной века после распятия Христа. Во время паломничества в Иерусалим она была разочарована тем, что великие святыни находятся в запустении, и построила этот храм.
Том захлопнул книжку и вошел в храм. Служители, как и накануне, подгоняли людей, стоявших в очереди к святыне, а затем выпроваживали их на улицу. С задней стороны паук‑священник все так же бойко торговал пластмассовыми крестиками. Том вышел из храма.
Он хотел было посетить главную мечеть аль‑Масджид аль‑Акса, известную под названием Купол Скалы, но прочитал в путеводителе, что золото с купола было снято и переплавлено для уплаты долгов калифа, а купол покрыли латунным сплавом. От мечети он через мусульманский квартал снова направился к Дамасским воротам, пробираясь по узкому проходу между торговыми лотками, предлагавшими циновки из тростника, специи и экзотические фрукты. Как только он останавливался, чтобы рассмотреть что‑нибудь, торговцы облепляли его со всех сторон. Спасаясь от них, он нырнул в тень под арку и оказался в тихом переулке. Переулок был ему знаком.
Именно здесь он встретился со старой арабской женщиной. В горле у него пересохло. В нескольких ярдах от него был тупик с аркой и той самой каменной стеной, на которой старуха царапала свои буквы. Том робко двинулся в сторону стены – ему было любопытно, что хотела сообщить та женщина.
Вокруг никого не было. С улицы едва слышно доносились голоса торговцев. Подойдя ближе к стене, он сразу ощутил запомнившийся ему пряный запах специй. Но никаких букв он не увидел. Это была гладкая бетонная стена, возведенная не раньше двадцати‑тридцати лет назад. Не обнаружилось ни одного кирпича или камня, позаимствованного у древних времен. И неизвестно было, что женщина писала на стене, – следов не осталось.
Но он же ясно видел, как стена крошилась под ее пальцем, царапавшим на ней буквы!
У стены валялась карта, которую он в спешке уронил накануне. Он поднял ее. Карта была сложена точно так же, как он это сделал, выбирая дорогу к гостинице, но теперь поверх гостиницы красовалось овальное черное пятно.
Том поднес карту ближе к солнечному свету и увидел, что это отпечаток пальца – обыкновенное жирное пятно, как ему показалось.
Тихий голос проворковал что‑то рядом с ним. Подняв голову, он увидел в переулке араба в национальном головном уборе, внимательно наблюдавшего за ним. Араб поцокал языком и опять что‑то сказал. Это был пожилой дородный человек, и взгляд его был живым и многозначительным. Том стрелой вылетел из тупика и проскочил мимо араба в сторону уличной арки. Оторопев от его неожиданной прыти, араб крикнул ему вслед что‑то непонятное.
Лишь оказавшись за Дамасскими воротами, Том остановился, чтобы рассмотреть карту как следует. Теперь, при ярком солнечном свете, он с изумлением убедился, что это было не простое пятно, оставленное грязным пальцем. Отпечаток пальца был виден ясно, но создавалось впечатление, что он выжжен на бумаге раскаленной рукой.
Том стал озираться, надеясь, что кто‑нибудь в толпе объяснит ему, что это может значить, но туристы и торговцы не обращали на него внимания. Он взглянул на бастионы городской стены. Казалось, что древние каменные укрепления покрыты липкой влагой, словно вспотев под безжалостным иссушающим солнцем.
Том сунул карту в карман и отправился в обратный путь к гостинице.

7

– Я пытаюсь рассказать тебе, что случилось, но ты не слушаешь. Ты перестал слушать меня.
– Нет, не перестал. Я тебя слушаю.
– Перестал, – повторила Кейти. – Знаешь, как это тяжело? Когда что‑то ускользает от тебя и ускользает так быстро. Знаешь, как это трудно? – Ее голос дрогнул. Ее голубые глаза покрывались льдом, оттаивали, снова замерзали и снова оттаивали. – Это тяжелая, изнурительная работа, вытягивающая все силы из самых глубин моего существа. Из глубин. Знаешь, как это трудно мне? Мне даже говорить с тобой больно. Слова приходится отыскивать на такой глубине, в такой бездне…

8

– Дело в том, что у меня агорафобия, – сказал Давид. – Уже давно я испытываю страх перед толпой на улицах, страх перед пространством.
Дав буквальный перевод термина, он весело улыбнулся и поддернул брюки. В ходе разговора брюки постепенно сползали от подмышек чуть ли не до колен.
– А когда вы выходили на улицу в последний раз? – поинтересовался Том.
– В День независимости в семьдесят восьмом году.
– Вы просидели здесь безвылазно пятнадцать лет?! И как только вам это удается?
Давид развел руками:
– Люди обычно добры.
Проведя утро в Старом городе, Том вернулся в гостиницу и решил поспать часок‑другой. На июньском солнцепеке создавалось полное ощущение, что ты находишься в печи. Горячий воздух был пропитан пылью Старого и автомобильными выхлопами Нового города. Тем не менее хасиды, как и арабские женщины, ходили закутавшись в удушающие черные одежды. Очевидно, они предпочитали молча страдать, нежели пробуждать низменные чувства у встречных прохожих.
Проснувшись, он нашел Давида на кухне. Тот сосредоточенно изучал посеревший от времени экземпляр «Ридерс дайджест». Том рассказал, что видел в городе, ни словом не обмолвившись об обуглившемся пятне на карте. Вместо этого он упомянул развешенные в округе плакаты, ущемлявшие права женщин выбирать одежду.
Давида его слова, похоже, слегка задели.
– Когда в Риме… – начал он.
– Неужели во всех мужчинах этого города настолько бурлит неконтролируемая похоть, что женщина не может выставить даже локоть?
– «Заклинаю вас, дщери Иерусалимские: не будите и не тревожьте возлюбленного, доколе ему угодно». – Давид поправил сползавшие с носа очки.
– Я помню Песнь песней. Но женщинам приходится вариться заживо, плотно закутавшись с ног до головы из‑за того, что мужчины не могут спокойно смотреть на голый локоть или коленку. Это глупо!
Давид заметил, что тем не менее прогулка по улицам Старого города может доставить удовольствие.
– Люди добры, – повторил он, поправляя страницы, вываливавшиеся из «Ридерс дайджест». Затем он встал и прошаркал в свою комнату.
Том испугался, что ненароком обидел или огорчил чем‑нибудь старика.
Поскольку наступал вечер и было относительно прохладно, Том решил прогуляться по Масличной горе до Гефсиманского сада. Чтобы успеть туда и обратно до темноты, надо было выйти немедленно. Однако вместо этого, повинуясь внезапному порыву, он сбегал в магазин и купил мороженое для себя и Давида. Но он не знал, в какой комнате Давид живет.
Том звонком вызвал молодого портье. Когда он спросил юношу в кудряшках и очках номер комнаты Давида, тот посмотрел на него с подозрением. Ему не хотелось выдавать Тому этот секрет. Мороженое между тем таяло.
– Господи боже мой, я же только хочу угостить его мороженым! – воскликнул Том.
Обращение к высшим силам возымело свое действие, и мальчик проводил Тома до двери. Том негромко постучал. Появившись на пороге комнаты, ее хозяин посмотрел на розовое мороженое, стекавшее по пальцам Тома, снял очки и прослезился. Затем он уселся в старое кресло с прорехами в обивке, из которых вылезал конский волос. Том, не дождавшись приглашения, вошел.
Все четыре стены занимали полки с книгами. С одной стороны была открыта дверь во вторую комнату, где Том заметил неубранную постель.
– Вот, это вам, – сказал Том, не зная, что еще сказать.
Давид взял себя в руки и промокнул глаза платком сомнительной чистоты.
– Приношу свои извинения, месье. Садитесь, пожалуйста. – Встав, он убрал кипу газет со стула с жесткой спинкой.
– Может, вы возьмете мороженое, пока оно совсем не растаяло?
– Да‑да, конечно. – Он взял мороженое с такой осторожностью, словно боялся, что оно вот‑вот превратится в бабочку. Наконец он лизнул стекающую волной массу, и Том вздохнул с облегчением. – Когда я увидел вас в дверях, вы напомнили мне одного человека. А вы ведь даже не похожи на него. Он был темноволосым, с более смуглой кожей, и глаза у него были карие, а вы голубоглазый. Все дело в мороженом, которым были испачканы ваши пальцы. C'est extraordinaire. Что‑то очень похожее в жесте… Тогда мы в последний раз были счастливы вместе.
– О ком вы говорите?
– О моем отце. Я уже давным‑давно потерял его.
– А… как?
– В этом ужасном месте, в Бельзене.
Том закрыл глаза. История пронеслась перед ним, как старая кинохроника. Он подсчитал, сколько лет прошло со времен концентрационных лагерей до настоящего момента. Выходило, что Давиду примерно семьдесят пять.
– Это старая история, – пришел к нему на выручку Давид. – А об этом городе я мог бы рассказать вам очень многое, если только вас это интересует. Ой, смотрите, я, пока говорил, съел все мороженное.
Том огляделся:
– У вас столько книг… Могу я попросить вас дать мне что‑нибудь почитать об Иерусалиме?
Давид снял с полки увесистый том:
– Я с удовольствием позволил бы вам свободно пользоваться моей библиотекой, если бы это было возможно. Но тут есть документы, которые вам не следует видеть. Вот, например… – Он отпер один из шкафов, вытащил из него пачку пластиковых папок и разложил их на столе. Внутри прозрачных файлов находились листы серой пергаментной бумаги, испещренные выцветшими буквами иврита. – Знаете, что это такое? Фрагменты Свитков Мертвого моря.
– Подлинные?
– Разумеется.
– А почему они хранятся у вас дома? Я думал, это музейная редкость и их изучают ученые.
– Месье, вы, похоже, не имеете представления, какое огромное количество этих свитков найдено.
Том внимательно рассмотрел выцветшие пергаментные листы. Они не раскрыли ему каких‑либо секретов. Он отложил их, Давид собрал папки и снова запер в шкаф.
– Я храню их в этом шкафу, – подчеркнуто произнес он. Можно было подумать, что он предлагает Тому украсть свитки.
– Мне надо идти, – сказал Том. – Хочу пройтись до Гефсиманского сада, пока светло.
– Пока вы доберетесь до Масличной горы, уже стемнеет.
– Я все‑таки рискну.
– Не забудьте книгу. Спасибо за мороженое.

Он, конечно, слишком поздно отправился к саду, в котором был предан Иисус. Но ведь и стражники явились туда ночью, чтобы арестовать Иисуса, выданного Иудой. Здесь Господь молился до кровавого пота, здесь произошла вооруженная стычка, перед тем как Иисуса увели. Том хотел прийти сюда в сумерки, когда еще тепло и можно насладиться нежными вечерними запахами.
Но он уже стал побаиваться города. В воздухе вибрировали волны насилия, и это отбивало охоту бродить по ночам одному. Туристы были слишком легкой добычей. До сада он, пожалуй, доберется прежде, чем сядет солнце, но вряд ли успеет обратно до полной темноты.
За его спиной возвышалась сложенная из массивных камней восточная стена; за ней в лучах закатного солнца блестел купол аль‑Аксы. На противоположном краю долины, у подножия Масличной горы, виднелась гробница Авессалома и темные порталы гробниц Иакова и Захарии. Чуть выше, на склоне горы, были надгробия еврейского кладбища, где кости умерших ожидали прихода Мессии в Судный день.
Кости, тлен…
Тома пробрала дрожь. С самого приезда в Иерусалим он непрерывно ощущал странный внутренний трепет, как будто весь этот сухой, голый ландшафт вместе с ним самим схватила из‑за угла какая‑то огромная, невидимая, непрестанно подрагивающая рука. Когда он на миг закрывал глаза, дрожь продолжалась.
Отказавшись от мысли идти в Гефсиманский сад, он обернулся, чтобы рассмотреть городскую стену. От того, что он увидел, сердце у него буквально ушло в пятки.
Солнце садилось с противоположной стороны города, пронизывая края облаков и рассыпаясь на отдельные лучи, как на детском рисунке. Золотой купол посылал сквозь бойницы стрелы отраженного солнечного света. Стена выглядела как истлевший пергамент. На самой ее середине между зубцами и землей прилепилась, подобно птице, выклевывавшей из щели какое‑то насекомое, та самая старуха‑арабка в черном платке.
В двенадцати футах над землей.
Никаких выступов в гладкой и отвесной стене не было, и тем не менее женщина цеплялась за нее ногтями. На ней было то же самое коричневое платье, та же самая черная ткань, закрывавшая лицо. И она кивала Тому.
Его желудок сжался со страшной силой. Он почувствовал, как по его бедру бежит горячая струйка мочи. Земля накренилась, в ушах его гремел гром. На голубом небе образовалась складка, словно оно прогибалось под какой‑то непомерной тяжестью. Знакомый пряный запах с силой ударил ему в нос.
Старуха принялась выводить пальцем арабские буквы в фут высотой. Затем, передумав, она стала писать латинскими буквами: «DE PR…»
Камень крошился под ее пальцами. Буквы явственно выступали на стене в двенадцати или пятнадцати футах от земли. Женщина продолжала царапать стену скрюченным указательным пальцем.
– Том! Том!
Кто‑то выкрикивал его имя – далеко, на другом краю земли. Голос доносился издалека, как крики чаек.
– Том!
Чья‑то рука легла на его плечо. Небосвод натянулся и застыл над городом. Дыхание восстановилось.
– Том, в чем дело? Что с тобой?
Это была Шерон. Том повернулся к ней и хотел ответить, но язык не мог связать и двух слов. Старуха исчезла со стены. Нацарапанные ею буквы тоже постепенно таяли, как надпись на песке.
– Я весь город обегала в поисках тебя. Сосед сказал, что ко мне заходил какой‑то англичанин. Почему ты не оставил свой адрес?
– Я… я просто не знал, что делать. – Том еще не вполне пришел в себя. Он опять бросил взгляд в сторону стены.
– Да что с тобой? Все в порядке?
– Я думал, что…
– М‑да, я вижу, что с тобой далеко не все в порядке. Дай‑ка я осмотрю тебя как следует.
– Да нет, это просто что‑то с животом, правда.
– Смена климата, местная пища, – улыбнулась Шерон. – Ладно, это поправимо. Пошли, у меня тут рядом машина.
Том покорно последовал за ней к припаркованной машине. Капельки пота стекали с его лба. Связка ключей в руке Шерон искрилась солнечными зайчиками. Том опять оглянулся на стену.
– Садись, приятель. Я отвезу тебя домой.

9

– А помнишь тот раз, когда я пришла раньше обычного, а ты читал Песнь песней, и я подумала: «О боже, опять он читает Библию!» Помнишь, как я издевалась над тобой? Меня это ужасно смешило. А ты сказал, что это самая прекрасная песня из всех, когда‑либо написанных, – сказала Кейти.
– Нет, не помню, чтобы я это говорил.
– Говорил‑говорил. Я попросила тебя почитать мне вслух, а ты отказался. И тогда я поняла. Тогда мне все стало ясно.
– Что поняла? – спросил Том.

10

– Первым делом тебя надо переселить из той дыры, где ты устроился, в другую дыру, получше, – говорила Шерон, заваривая чай под грохот выдвигаемых ящиков и захлопывающихся дверец буфета и раскатов музыки, доносящейся из комнаты.
Шерон всегда была шумной девушкой. Это и привлекло к ней Тома при первой же встрече. Они сблизились на первом курсе педагогического колледжа, что было довольно странно. Казалось бы, судьба могла выбрать двух более подходящих друг другу людей, но вот поди ж ты! В самый первый день Шерон опоздала на лекцию по английской литературе и плюхнулась на свободное место рядом с Томом. Он не слышал почти ничего из того, что говорил лектор. Внимание его было целиком захвачено этой особой женского пола с целым морем белокурых локонов, одетой в свитер из грубой шерсти с рукавами, наполовину закрывавшими ее изящные пальцы.
Где‑то в середине лекции она больно ущипнула его за руку и прошептала:
– Не одолжишь мне карандашик?
Ее мягкий манчестерский говор сразу подкупил Тома. Карандаш ему так и не вернули, но взамен он получил самую верную подругу во всем колледже.
Секс не играл ведущей роли в их взаимной привязанности. Позже они забавы ради сделали попытку, и, хотя она не удалась, их дружба от этого не пострадала. Том был в те дни нерешительным, неопытным юнцом и никак не мог избавиться от угревой сыпи, но они как‑то сумели подружиться, не испытывая неловкости, возникающей обычно между юношами и девушками. Когда кто‑нибудь интересовался их отношениями, они с удовольствием ссылались на Платона. Правда, Шерон всегда называла их отношения не платоническими, а «плутоническими». Что она имела в виду, никто не понимал.
У Тома над постелью висел текст «Desiderata». Как‑то он пригласил Шерон на чашечку кофе, и она принялась читать стихотворение вслух со своими манчестерскими интонациями. Дойдя до фразы «И взбалмошных, шумных людей избегай приглашать к себе в дом, иначе, мой друг, ты не раз пожалеешь потом», Шерон прокомментировала:
– Ну, похоже, мне здесь не рады, да?
Он в ответ содрал «Desiderata» со стены и запихнул его в корзину для мусора.
– На самом деле мне эти стихи совсем не нравятся. Просто одна знакомая подарила.
Шерон восприняла его поступок как проявление широты души и была искренне тронута. С тех пор они относились друг к другу с симпатией. Их дружба укрепилась, и ничто в дальнейшем ее не омрачало.
Они помогали друг другу преодолеть довольно существенные различия, обусловленные как их врожденными качествами, так и средой, в которой они выросли. В первую же неделю знакомства Том пригласил ее на собрание Христианского союза.
– Если ты пойдешь, это будет значить для меня очень много, – сказал он.
Шерон пожала плечами и пошла с ним без всяких возражений. После собрания Том спросил:
– Тебе понравилось?
– Откровенно?
– Разумеется.
– Думаю, они не умеют петь. Гитары надо выбросить на помойку. Стишки – дерьмовые, а печеная картошка просто кошмар какой‑то. К тому же я чувствовала себя очень глупо, держа весь вечер в руках свечку. Знаешь, Том, если это, по‑твоему, веселое времяпровождение, то я рада, что я еврейка.
Том покраснел до корней волос. Ему не пришло в голову, что приглашать еврейскую девушку на собрание Христианского общества неуместно. Неудивительно, что капеллан встретил ее без особого восторга.
– Том, давай смотреть на вещи проще. Бар еще открыт. Если ты пойдешь туда со мной, это будет значить для меня очень много.
Таким образом их дружба вынесла это досадное недоразумение. А Христианский союз Том в конце концов отправил туда же, куда и «Desiderata». Он стал «забывать» об очередных собраниях. Он объяснял это тем, что не утратил веры, но утратил вкус к печеной картошке. Они с Шерон не судили друг друга и не искали искусственных компромиссов. И когда одного из них спрашивали, как это свойственно людям: «Слушай, а чего ты водишься с ним/с ней?» – оба отвечали: «Он/она не говорит никаких гадостей у меня за спиной», причем произносили это так, что спрашивавший тут же замолкал.
В колледже Шерон представала то блондинкой, то брюнеткой, то рыжей; прическа ее то мерцала, как воронье крыло, то искрилась малиновой прядью на макушке, а на затылке излучала изумрудно‑зеленое сияние. Сейчас, когда она расставляла на столе чашки и блюдца, ее темные волосы были ламинированы белокурыми прядями. Лицо было загорелым, а карие глаза сияли, как у молодой храмовой проститутки.
– Вы шикарно выглядите, мадам, – сказал Том.
– Что? – рассмеялась она, отбрасывая свесившуюся на глаза прядь.
– Я сказал, что ты шикарно выглядишь. И всегда так выглядела, потому‑то мужчины и липли к тебе.
Том не раз был свидетелем этого. Однако следует заметить, что и Шерон «липла» к мужчинам. В студенческие годы ее сердце приобрело способность легко разбиваться и в считанные дни вновь склеиваться. Она не раз прибегала к Тому в слезах, и, что было хуже, ему не раз приходилось успокаивать пьяных молодых людей, также проливавших по ней слезы. А у него самого в то время почти не было любовных приключений.
– Все эти романы, похоже, никому не приносят счастья, – заметил ей Том однажды.
– Счастья? – Шерон сделала паузу в рыданиях, чтобы высморкаться. – Никто не ищет в этом счастья.
– А чего же тогда?
– Опыта, – ответила она, помолчав.
И еще долго после этого Том думал, что чего‑то не понимает в жизни.

– Так ты бросил преподавать? – спросила Шерон.
Том был учителем с тех самых пор, как они окончили колледж. Шерон же, в отличие от него, никогда не работала по специальности. Она успела побывать гидом в Испании, агентом по недвижимости на Канарских островах, затейником в лагере отдыха в Англии, работником кибуца… В данный момент она была консультантом в заведении для женщин‑алкоголичек. По ходу дела она приобрела что‑то вроде диплома по психотерапии.
– Просто не могу этому поверить, – добавила она.
– Ну да, бросил.
– Не скажешь почему? – спросила Шерон, но, разглядев на его лице целую гамму чувств, и прежде всего глубоко затаенный испуг, резко сменила тему. – Ну ладно, давай решим насущные вопросы. У меня есть свободная комната. Можешь жить здесь сколько хочешь.
– А как насчет квартплаты?
– Не бери в голову. Будешь закидывать время от времени что‑нибудь в холодильник в виде взноса в общую кассу. Допивай чай, и мы съездим за твоими вещами. Как тебе понравилось жить поблизости от Меа‑Шеарим?
– Сплошные Моисеи в кафтанах.
– Хасиды! – Шерон выплюнула слово, как будто это была какая‑то гадость, попавшая на кончик ее языка. – Не суди по ним о евреях. Большинство израильтян – светские люди и терпеть не могут хасидов. Ты знаешь, что некоторые из этих хасидских сект даже не признают государства Израиль? Они не платят налогов, не позволяют детям служить в армии, однако защиту от арабов они требуют, уж это непременно.
– А зачем тогда они здесь живут?
– Они ждут прихода Мессии – но не того же, что и вы. Иисус для них недостаточно Мессия. И только когда Мессия явится, возникнет Великий Израиль.
– А как они узнают о приходе Мессии?
– Никак не узнают и будут до упада спорить по этому поводу.
– Нет, серьезно. Если вдруг кто‑нибудь объявит себя Мессией, как они определят, правда ли это?
– Им будет дан знак свыше. Ты знаешь, как я отношусь ко всем этим символам – хасидским, арабским, еврейским, христианским. Иерусалим давно сам превратился в символ.
«Вот это я действительно знаю», – подумал Том.

Шерон осталась ждать в машине, а Том отправился рассчитываться за гостиницу. Том хотел попрощаться с Давидом, но старика не было на кухне, и Том прошел к его номеру и тихо постучал в дверь. Никто не откликнулся, однако какое‑то шевеленье за дверью слышалось, так что Том постучал еще раз. Через несколько секунд на пороге возник Давид, завернутый в широкий халат из шотландки на несколько размеров больше нужного. Вид у него был хуже некуда.
– Месье, – процедил он, – вы и сам видите, что я не в форме.
– А что с вами, Давид? Выглядите вы ужасно.
– Ваше мороженое доконало меня. Ваш замысел удался. Можете забирать свои трофеи. – Похоже, старик был явно немного не в себе.
– Может быть, вам что‑то нужно? Позвать врача?
– Ничего и никого не нужно. Заканчивайте свое дело и уходите, пожалуйста.
С этими словами Давид проковылял в соседнюю комнату и улегся на кровать, где была навалена куча одеял. Он поджал колени к груди и затих.
Том подумал о Шерон, ждавшей его на улице. Он нашел пустой бокал, наполнил его водой из‑под крана и поставил на столик у кровати. Затем вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Он позвонил в звонок, но портье так и не вышел.
– Черт, – сказал он, вернувшись в машину.
– В чем дело?
– Да там есть один старикан, с которым я хотел попрощаться. Он плохо себя чувствует, рядом никого нет. Не хочется оставлять его так.
– Но ведь не ты виноват, что он заболел?
– Нет.
– Он там не один? За ним присмотрят? – спросила Шерон, нажимая на газ. – Поехали. Покажу тебе ночной Иерусалим.

11

Том боролся с похмельем, наполнившим его рот кислым привкусом пива «Маккаби». Шерон таскала его весь вечер по барам Иерусалима, и имя Кейти ни разу не было упомянуто. Спал он не очень хорошо. Во сне неведомый голос настойчиво шептал ему на ухо что‑то на языке, который он не понимал, хотя почему‑то должен был понимать.
Но, по крайней мере, никто не стучал среди ночи ему в дверь.
Лежа нагишом на кровати, он разглядывал крошечную татуировку, сделанную на ноге чуть выше лодыжки. Он разглядывал ее всякий раз, когда у него было похмелье. Через два года после свадьбы Том вместе со своей футбольной командой поехал на недельку развеяться в Дублин. Он был полузащитником и справлялся со своими обязанностями неплохо – для любительской Воскресной лиги. В один из вечеров, когда «Гиннес» подействовал на него особо эффективно, он проиграл пари и должен был сделать татуировку.
Том выбрал место над самой лодыжкой как наименее заметное. Он был пьян и, к негодованию щелкавших орешки, издевавшихся над ним и подбадривавших его товарищей по команде, выбрал рисунок без их помощи. К тому времени, когда он вернулся домой из Дублина, татуировка покрылась коркой коросты.
– Это еще что такое? – спросила Кейти, откинув простыню.
– Это татуировка.
– Что?!
– Татуировка.
– Больше похоже на струп.
– Ну да. Спустя некоторое время струп отпадет и останется симпатичная маленькая надпись.
– Ну ты просто идиот! Настоящий идиот!
– Возможно.
– А что там написано?
– Сама увидишь.
– Уехал в Дублин и вернулся с татуировкой!
Все следующие дни Кейти не могла удержаться, чтобы не ковырять потихоньку засохшую корку длинными наманикюренными ногтями. Наконец корка полностью отвалилась.
– Это же священные цвета! – прошептала Кейти.
Насчет священных цветов Том ничего не знал. Татуировка представляла собой алое сердце, сверкавшее на фиолетово‑сером фоне. Вокруг него извивалась надпись, сделанная золотистыми буквами: «КЕЙТИ. ВЕЧНАЯ. ЛЮБОВЬ».
Кейти была одновременно в смятении и восторге. Она качала головой, не веря своим глазам, и делала это в течение следующих десяти лет всякий раз, когда видела татуировку.
Том оделся. Шерон уже ушла на работу. С час он бесцельно слонялся по квартире, затем решил навестить Давида. Ему было жаль больного старого еврея в мешковатых брюках с поясом, завязанным узлом. В таком месте старый человек вроде Давида может запросто преставиться – и никто не заметит этого. Уж где‑где, а в этом городе надо было о нем позаботиться, решил Том.
– Не забудь, что завтра пятница, – сказала Шерон накануне.
– И что?
– Мусульмане не работают по пятницам, так что все арабские магазины закрыты, автобусы и такси не ходят. По субботам не работают евреи. А христиане отдыхают в воскресенье.
– Ну, это же не весь город сразу.
– Ну да.
Давид, как обычно, мыл посуду на кухне.
– Том! А мне сказали, что вы съехали. – Его настроение вроде бы улучшилось, хотя вид был все же довольно бледный.
– Да, съехал. Вчера я заходил к вам, чтобы сказать об этом. Сегодня вам лучше?
– Месье, простите меня, пожалуйста. Похоже, я очень виноват перед вами.
Затем он попросил Тома сходить в булочную за пахлавой, а сам тем временем заварил кофе и пригласил Тома в свою комнату.
– В чем это вы передо мной провинились?
– Сначала покушайте!
Когда пахлава окончательно склеила у Тома все внутренности, Давид объявил официальным тоном:
– Том, я ошибочно полагал, что вы умышленно отравили меня мороженым.
Том засмеялся, облизывая пальцы, но, взглянув Давиду в глаза, увеличенные линзами очков, понял, что тот говорит абсолютно серьезно.
– Вы сошли с ума!
– Может, я немного и параноик, но с ума еще не сошел.
– У меня нет привычки травить людей.
– Теперь я это понимаю. Я просто ошибся на ваш счет.
– Но с какой стати кто‑то будет вас травить?
– Поверьте, есть люди, которые могут это сделать.
– Но зачем?
Давид встал и открыл шкаф:
– Свитки, месье. Свитки. – Он извлек из шкафа папки с пергаментами. – И вместе с тем они ничего не стоят.
– Я вас не понимаю.
Давид положил папки на стол и встал около окна, уперев руки в бедра:
– Первые свитки были найдены в сорок седьмом году мальчишками‑бедуинами в пещере около Мертвого моря – они хранились там в запечатанных кувшинах. К счастью, мальчишки сообразили, что это, возможно, нечто ценное, и отнесли свитки одному из антикваров в Вифлееме. В течение нескольких лет после этого как археологи, так и бедуины отыскали в соседних пещерах сотни подобных свитков. Да, сотни. Некоторые из них содержали фрагменты из Библии – например, Книгу пророка Исайи, которой было на тысячу лет больше, чем самой древней из известных до этого копий. Встречались в них и различные варианты библейских текстов, и это свидетельствовало о том, что Ветхий Завет был написан задолго до появления этих свитков. Но часть рукописей представляла собой не фрагменты Библии, а самостоятельные произведения – например, «Война сынов света против сынов тьмы» или «Устав о епитимье». Там были тысячи текстов. Среди рукописей находился и так называемый «Храмовый свиток», который был незаконно спрятан человеком, нашедшим его, и в конце концов попал в руки к одному арабскому книготорговцу. Некий профессор Ядин потратил годы на то, чтобы договориться с этим торговцем и вернуть свиток. Тот требовал за него непомерную сумму. А тут в июне шестьдесят седьмого разразилась Шестидневная война. Профессор Ядин был по совместительству крупным военным советником. На третий день войны он узнал, что израильтяне заняли восточную часть Иерусалима, где как раз находился магазин арабского букиниста. Ядин послал в магазин двух офицеров разведки, которые устроили там обыск и конфисковали свиток. Он хранился в коробке из‑под туфель «Бата» и был завернут в полотенце и целлофан – можете себе представить? Кроме того, там были найдены три коробки из‑под сигар «Карел», где также содержались фрагменты свитков. На крышке одной из коробок были следы пролитого кофе.
– Откуда вам известны все эти детали?
Давид обернулся к нему, но Том уже и сам догадался.
– Я взял себе одну коробку из‑под сигар, мой коллега взял другую. Третью, как и коробку из‑под обуви, мы честно отдали Ядину.
Том поднялся и подошел к столу с папками. Потемневшие от времени листы показались ему теперь довольно зловещими.
– И вы говорите, что кто‑то готов убить вас, чтобы завладеть этими свитками?
– Убивать меня они не станут, потому что только я могу сказать им, сколько еще фрагментов надо искать. Но они каким‑то образом разнюхали, что у меня есть эти свитки, и хотят завладеть ими. И если вы думаете, что это всего лишь бред старого параноика, то позвольте сказать вам, что мне уже наносили визит.
– Кто?
– Ученые‑францисканцы, университетские профессора, не связанные с церковью. Сионисты, представители Ватикана, а также офицеры израильской разведки. Визиты были вполне дружескими и пристойными, они расспрашивали меня очень вежливо. Все это происходило в последние два года. А что касается моего коллеги со второй коробкой из‑под сигар, то он умер год назад. Сердечный приступ. Почему бы и нет? Он был старым человеком, как и я. Правда, незадолго до смерти он отдал мне свою коробку. Он сказал, что боится за свою жизнь.
– Но если свитки настолько ценны, с какой стати вы рассказываете мне о них? Зачем показываете, где они хранятся? Я же могу их украсть.
– Крадите на здоровье. Это подделки.
– Подделки?! Ничего не понимаю!
– Дело в том, что я подозревал вас. Я поддался своим страхам и решил испытать вас, подсунув вам подделки. Когда я почувствовал себя плохо, я решил, что вы отравили меня мороженым, чтобы украсть их. Кстати, это очень качественные подделки. Вы не отличили бы их от подлинников. Но вы не стали их красть. Я зря вас подозревал.
– Это копии настоящих манускриптов?
– Нет. В них содержатся измерения и прочие архитектурные расчеты для строительства храма, которое велось при Ироде. Подлинные рукописи гораздо интереснее.
– Так значит, у вас есть и подлинники?
Давид ответил подчеркнуто театральным жестом:
– Месье!
– Да, конечно, глупый вопрос. Но почему вы теперь сообщаете мне о подлинниках?
Старик снял очки и повертел их в руках:
– Потому что я хочу, чтобы вы вывезли эти свитки из Иерусалима.
Том ошеломленно глядел на Давида, слизывая с пальцев мед, оставшийся от пахлавы.

12

– По почему я? Почему вы решили, что я буду вам полезен?
– Не каждому выпадает в жизни быть евреем. – (То же самое Давид сказал Тому при их знакомстве, когда Том признался, что он не еврей.) – Но кто‑то должен им быть. У вас в нашем деле нет своего интереса. Мне все равно, куда вы денете эти проклятые свитки. Отвезите их в один из университетов в самом сердце Англии, где за серыми стенами в тиши и покое какой‑нибудь профессор теологии годами будет расшифровывать их смысл. Но обязательно увезите их из Иерусалима.
– А почему бы не передать их просто Библейской школе?
Лицо Давида побагровело, на лбу вздулись вены.
– Этим прохвостам? Больше сорока лет они возились со свитками, не подпуская к ним других ученых и сообщая ученой общественности лишь крохи никому не нужной информации. Из пятисот рукописей, попавших к ним в руки, до сих пор увидели свет меньше сотни.
– Но они, наверное, боятся, что их повредят.
– Не будьте идиотом! Существует же такая вещь, как фотография. Они не выпускают из своих лап даже копии. Недавно совершенно случайно фотографии свитков попали к американским ученым. Они стали сразу публиковать эти материалы, и их обвинили в воровстве. Сорок лет этот… комитет сидел на страже истинных сокровищ человеческой цивилизации, как дракон в темной пещере. Когда я думаю о выдающихся ученых, моих друзьях, которые умерли за эти годы, так и не получив доступа к тайным основам нашей культуры и всего человечества из‑за эгоизма, ревности и корысти этих подлецов, мне хочется плакать.
Его трясло от ярости. Наконец, утомленный всплеском эмоций, он рухнул в кресло.
– Есть одна вещь, которую вы должны знать, – сказал он, немного успокоившись. – Эти манускрипты передало сотрудникам Библейской школы правительство короля Хусейна в Восточном Иерусалиме, который тогда принадлежал Иордании. И хотя это были еврейские рукописи, передали их, естественно, христианам. Публикацию манускриптов поручили комитету, состоявшему исключительно из христиан, точнее, монахов‑доминиканцев.
– Вы хотите сказать, что они нашли там что‑то…
– Разумеется, они нашли там достаточно любопытных фактов! Некоторые из манускриптов были написаны во времена Иисуса Христа или даже незадолго до него. Не исключено, что содержащаяся там информация могла подорвать устои христианской Церкви.
– Но если так, то это чудовищно!
– А вы не допускали мысли, что вся христианская религия построена на чудовищной лжи?
– Я христианин, – сухо заметил Том. – Что заставляет вас думать, что я с легкостью соглашусь участвовать в подрыве основ моей Церкви?
– Ничего такого я не думаю, – пожал плечами Давид. – Просто я вижу то, что вижу. По‑моему, вы не такой человек, чтобы бояться правды.
Не бояться правды… Тому вспомнился последний день в школе, когда директор пытался уговорить его остаться, а он глядел сквозь залитое дождем окно на травяную площадку для игр, почти не слушая Стоукса. «Если дело только в том, что кто‑то писал на доске… Поверьте…»
Том встряхнул головой. Давид, увидев, что навел Тома на какие‑то тягостные воспоминания, смягчился:
– Во всяком случае, содержание этих свитков понемногу просачивается в ученое сообщество, как бы плотно эта шайка ни сидела на своих сундуках. И в конце концов, фрагменты, находящиеся у меня, – это лишь несколько осколков головоломки, так что я не хочу особенно сильно давить на вас. Но прошу вас не отказываться сразу.

Том шагал в сторону Старого города в раздражении и нерешительности. Он был склонен считать рассказы старика во многом надуманными. Конечно, какие‑то фрагменты свитков могли попасть к Давиду. Том знал, что существуют сотни манускриптов на тысячах листов, и не мог оспаривать обвинений, выдвинутых Давидом против сотрудников Библейской школы, – этот скандал получил международную огласку.
Но Давид хотел втянуть его в сумасшедшую авантюру – и только потому, что Том вчера налил ему стакан воды. Чего ради ему ввязываться в это? Для того чтобы внести еще больше путаницы в вопрос о происхождении христианской Церкви, поддержав какие‑то совершенно нелепые аргументы? Он в целом соглашался с учеными, считавшими эти документы еврейскими, но, с другой стороны, если они были написаны во времена Иисуса, не принадлежат ли они также и христианам?
И вообще, какой в этом смысл? Немало ученых десятилетиями корпели над этими свитками и много чего сумели отыскать, но вряд ли это круто изменило чью‑либо жизнь. Миновав Дамасские ворота, он решил, что не пойдет больше к Давиду.
Они договорились с Шерон, что после работы она подберет его у Темничных ворот. Когда он проходил мимо Храмовой горы, направляясь к Стене Плача, из мечети аль‑Акса донесся голос, заставивший его остановиться и прислушаться.
Это был призыв муэдзина на дневную молитву. Призыв звучал с минарета пять раз в день, и Том уже привык к этому экзотическому песнопению. Но обычно они транслировали магнитофонную запись, а сегодня это был, без сомнения, живой человеческий голос. Он и по качеству, и по тембру отличался от того, что Том слышал раньше.
Пение невидимого муэдзина было нежным и воспаряло к небесам, словно его подхватывали восходящие потоки теплого воздуха. Том поднял голову. Над западной частью города висел огненно‑красный шар.
«Аллау ак'бар… Ла илаа иль'Аллау…»
Том знал этот исламский символ веры. Это были первые слова, которые шепотом произносили на ухо мусульманским младенцам, и последние слова, которыми провожали умирающего в мир иной. С них начинался каждый день, и ими он заканчивался. «Бог велик… Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед пророк его». Сегодня при звуках пения муэдзина волоски на руках Тома поднялись дыбом, а на шее он почувствовал чье‑то дыхание. Слова взлетали над священным юродом, как птицы, выпущенные на волю, и устремлялись к солнцу.
Том гордился тем, что ему знакомы не только догмы христианской веры, но и другие великие религиозные учения. Однако, столкнувшись вплотную с исламом, он понял, что лишь самодовольно тешил себя мыслью, будто испытывает симпатию к другим религиям. В течение полутора тысяч лет, за исключением краткого периода под властью крестоносцев, этот город был мусульманским, и Тому почудилось, что голос муэдзина вдруг ужалил его, как внезапно развернувшаяся из клубка ядовитая змея.
В этот момент он испытывал одновременно и непонятное восхищение и чувство, что в него пытается проникнуть что‑то чуждое. Он поспешил выйти за ворота, в Новый город, где обыденный шум уличного движения должен был расставить все по своим местам. Но на его пути возникло препятствие.
Чтобы попасть от дороги аль‑Вад к Стене Плача, надо было пройти через контрольно‑пропускной пункт с турникетом, где дежурили вооруженные израильские солдаты. Дорогу Тому преградила небольшая толпа, до него доносились взволнованные возгласы. Неожиданно какой‑то мужской голос перерос в истошный вопль. Другие крики эхом отразились от каменных стен, а вслед за этим раздались два приглушенных выстрела.
Толпа отхлынула от турникета, как морская волна, и устремилась навстречу Тому. Один человек споткнулся и растянулся во весь рост в пыли. Бегущая толпа мешала Тому разглядеть, что происходит впереди. Неподалеку от него на землю хлопнулась дымовая шашка. Он застыл на месте, глядя на нее. Кто‑то рявкнул ему что‑то непонятное не то на иврите, не то на арабском. Молодой араб схватил его за руку:
– Газ! Не стой здесь! Слезоточивый газ!
Том, разинув рот, смотрел вслед уносившемуся парню, затем все‑таки решил бежать вместе с остальными. Все кричали. Он услышал тяжелый удар где‑то у себя за спиной – еще одна шашка со слезоточивым газом. Толпа неслась по аль‑Вад. Ноги у Тома стали подкашиваться от страха. Когда несколько молодых людей отделились от основной группы и свернули в переулки между аль‑Вад и Стеной, он последовал за ними, но быстро отстал. Затем он услышал позади топот. Его догонял израильский солдат. Том остановился. Солдат отпихнул его в сторону и помчался вслед за юнцами в направлении Храмовой горы.
Кто‑то призывно махал ему из бокового переулка. Там было темно, и он не мог разобрать, чья загорелая рука машет ему так настойчиво. Решив, что в переулке безопаснее, Том свернул в него.
И тут же встал как вкопанный. Это была все та же арабская женщина. Руки, которыми она придерживала платье у горла, были высохшими и потрескавшимися, как древние свитки, однако глаза ярко сверкали даже под покрывалом. Она вытянула трясущуюся руку и указала на Стену. На камне была надпись, сделанная большими буквами: «DE PROFUNDIS CLAMAVI».
Не успел Том прочитать надпись, как услышал позади громкий металлический щелчок. Оглянувшись, он увидел израильского солдата с автоматом, направленным прямо на его голову. Покрасневшее лицо солдата, искаженное яростью и страхом, застыло в уродливой гримасе. Он заорал что‑то Тому, и не надо было переводчика, чтобы понять, что ему велят убираться отсюда подобру‑поздорову. Солдат опять закричал на него, и Том побежал обратно, в сторону аль‑Вад.
Солдаты были повсюду. Над улицей поднимались тонкие струйки грязно‑белого дыма. Том хотел было вернуться к Дамасским воротам, но его остановили и направили в христианский квартал, а затем, вместе с другими туристами, к храму Гроба Господня. Оттуда он смог выбраться из Старого города через Яффские ворота.
Солдаты на стене лишились своей обычной невозмутимости и в полной боевой готовности столпились у бастионов, нацелив оружие на окружающую территорию.
Из‑за чего разгорелись страсти, было неизвестно, но непосредственная опасность, похоже, миновала. На улицах за Яффскими воротами гудели возбужденные голоса. Незнакомые люди сбивались в кучки, чтобы выяснить, что произошло, и строили всевозможные домыслы. Воздух был насыщен слухами, как озоном после грозы. От жары и напряжения пульсировали стены и казалось, что небо над Иерусалимом выгнулось дугой.
Том прислонился к стене, чтобы отдышаться и собраться с мыслями. Губы его шептали молитву вперемежку с ругательствами.

13

Они вновь собирались на вечеринку к тому самому учителю, в чьем доме познакомились. С тех пор прошло двенадцать лет, и их радушный хозяин давно отошел от преподавательской деятельности. Теперь он работал страховым агентом и носил парик. Однажды он напросился к Кейти и Тому в гости и явился с кожаным портфелем и дорогим ноутбуком, а после себя оставил распечатку договора о страховании и приглашение на вечеринку. Кейти с энтузиазмом приняла приглашение, а от страховки отказалась. Том предлагал сделать наоборот, но Кейти настояла на своем.
Том задумчиво наблюдал за тем, как она подкрашивает губы перед зеркалом и втискивается в облегающее черное платье. Он вновь увидел умопомрачительные бедра, обтянутые легкой тканью, некогда заставившие его сердце замереть. Он спрашивал себя, почему они больше не пробуждают в нем былых желаний.
– Коротковато, – заметил он.
– Да ну? Совсем не годится?
– Нет‑нет, все в порядке. – Он пожалел о сказанном. Слишком легко было теперь поколебать ее уверенность в себе.
Они надеялись встретить на вечеринке множество старых друзей, но почти все гости оказались незнакомыми. Только музыка была та же – более чем десятилетней давности. Том подумал, что музыканты теперь, наверное, тоже носят парики. В доме было не протолкнуться. Хозяин сразу же начал приударять за Кейти. Том отправился на кухню в поисках холодного пива. Там разглагольствовал какой‑то сильно поддатый тип свирепого вида с огромными, желтыми от никотина усами в пивной пене. Он держал речь перед гремя другими гостями, внимавшими ему с угрюмым вниманием.
– Все это было подстроено! – гремел тип. – Это был заговор. Сплошная показуха. Но затея была шита белыми нитками и потому провалилась. – Его глаза выкатились, как два желтка на сковороду, приглашая слушателей возразить ему, но желающих не нашлось. – И клянусь Богом, окажись на их месте, вы бы так же поступили!
Том взял пиво и вернулся в гостиную. Вокруг Кейти вились трое мужчин в темных костюмах. Том поморщился. Надо быть форменным идиотом, чтобы идти на вечеринку в костюме. Он опять пошел на кухню, где все, кроме пьяного, отмалчивались и избегали встречаться с ним глазами. Тот незамедлительно переключился на Тома.
– Ты веришь в Спасителя, как я понимаю?
– Я?
– Да. Но ты должен доказать свою веру. Он ведь мог все‑все предсказать заранее, не так ли?
– При чем здесь я?
– Да‑да, ты. Потому что он был обычный раввин. Наш Иисус был из рода обычных раввинов. Ты ведь знаешь Священное Писание вдоль и поперек, не так ли? – Он смачно облизнул усы и энергично кивнул в подтверждение собственных измышлений.
– Терпеть не могу людей, болтающих о религии на вечеринках, – заметил Том молчаливым слушателям; те ухмыльнулись.
– Я тоже, – заявил пьяный тип, хватая Тома за локоть. – Бери еще пиво – и я тебе все расскажу! Встань на его место. Ну? Стало быть, ты отдаешь себе отчет, что должен выполнить все свои пророчества. Найти осла, взгромоздиться ему на спину и въехать в городские ворота, когда твои фанаты будут орать тебе осанну! У тебя все точно рассчитано. – Он декламировал все это в манере актеров Викторианской эпохи. Том хотел выйти, но пьяный крепко вцепился в него. – Тебе также, без сомнения, известно, что они пригвоздят тебя к кресту, потому что в Иерусалиме уже прохода нет от самозванцев, так что всех «спасителей» сразу распинают. Но ты ухитрился, словно по волшебству, уцелеть даже на кресте, да? И затем… – Он вдруг устремил пронзительный взгляд куда‑то за спину Тома. – Господи Иисусе, посмотрите только на эту сексуально озабоченную сучку в черном платье. Какая страстная красотка! Да, вот тут уж Господь, можно сказать, постарался… Это…
– Это моя жена, – сказал Том.
– Черт. Прошу прощения. Не хотел никого оскорбить.
– Тебе что, по зубам съездить? – гневно бросил Том. Он не на шутку разозлился.
Пьяный покачнулся и окинул взглядом атлетическую двухметровую фигуру Тома весом под сотню килограммов. Трое остальных отступили назад. Он подставил Тому правую щеку.
– Давай. Я заслужил это. Только двинь меня сюда, а то с другой стороны у меня флюс.
Том оттолкнул его лицо ладонью, взял пиво и вышел из кухни.
Часа через два он заметил, что этот тип пытается завязать разговор с Кейти. Он знал, что Кейти может постоять за себя, но тут вспомнил, как он сам познакомился с ней в этой самой комнате, и решил нарушить их уединение.
– Я только приносил извинения за то, что наболтал перед этим лишнего, – заявил пьяница, вытирая глаза и брызгая слюной.
– Это правда, – подтвердила Кейти.
– Эта женщина – просто идеал для мужчины. Сущий серафим. Можешь мне поверить. У меня богатый опыт. – Он покачнулся и чуть не упал.
– Ладно, нам пора домой.
– Береги ее! – прокричал пьяный ему вслед. – Она настоящий ангел небесный.
Хозяин проводил их до дверей и помог одеться.
– Слушайте, что это за дикарь? – спросил Том.
– Ох, я должен перед вами извиниться, – ответил хозяин, запечатлевая прощальный поцелуй на подставленной щеке Кейти. – Это мой брат. Он был священником и только расстригся.

14

– Когда ты слышишь крик «Аллах велик!», лучше сразу уносить ноги, – заметила Шерон, когда они прогуливались у стены Старого города.
Пройти можно было только от ворот Сиона до Дамасских, во всех остальных местах проход был закрыт из‑за стрельбы накануне. Патрульных на стене было вдвое больше обычного, и вид у них был настороженный.
– В газетах не объяснили, что произошло?
– У нас никогда ничего толком не объясняют. Какой‑то молодой араб бегал по улице с ножом и кричал эти самые слова: «Аллах велик!» – а затем пырнул ножом двух евреев. Его тут же пристрелил на месте один из солдат. После этого солдаты стали набрасываться на всех арабов, какие попадались им под руку, и избивать их до полусмерти.
– Но что заставило его так поступить? Что вывело его из себя?
Они остановились возле башни Давида и облокотились на парапет. Перед ними раскинулся армянский квартал. Шерон раскурила самокрутку, и Том узнал запах гашиша.
– Это невозможно объяснить какими‑то конкретными причинами. Все это часть палестинского сопротивления. Для них это непрестанная борьба за нашу землю, за то, чтобы нас здесь не было, а мы хотим жить на нашей земле. К этому все сводится, так что время от времени происходят стычки вроде этой.
– Но зачем поминать Бога перед тем, как зарезать кого‑нибудь? Я просто не вижу в этом смысла.
– Понятно, что ты не видишь здесь смысла. Но для палестинцев, как и для некоторых наших хасидов, религия неотделима от политики. Точно так же, как было во время основания города или при Иисусе.
– И сколько же это будет продолжаться?
– Полагаю, что вечно.
Пройтись у стены предложила Шерон. Отсюда, сказала она, Том сможет лучше разобраться в планировке города. Он был рад, что она пошла вместе с ним. Вооруженные солдаты с тоской и вожделением смотрели на Шерон, а Том в ее компании уже не выглядел таким наивным туристом и не ощущал себя объектом возможного нападения; ее уверенность служила ему временной защитой от духов этого города. Но сегодня он чувствовал нависшую над Иерусалимом атмосферу насилия. И он сам не знал, что его больше пугает. Он ждал подходящего момента, чтобы поделиться с ней тем, что с ним происходит, но боялся, что если начнет говорить сейчас, то запутается и зайдет в тупик или, еще хуже, у него ум за разум зайдет – окончательно и уже навсегда.
Шерон затянулась сигаретой:
– И как это смотрится отсюда?
– Все так же красиво.
– Четыре квартала, – указала она на районы, заселенные разными этническими группами. – И каждый из них поставляет двадцать пять процентов от общего идиотизма. Видишь евреев у Стены Плача? Половина из них даже не знают, куда они пришли на самом деле. Они думают, что это бывшая стена храма Соломона. Ты видел, как они запихивают листочки с просьбами и пожеланиями в щели, будто Бог их когда‑нибудь прочитает. А это была вовсе не стена храма, а фундамент, на котором возводили храм Ирода. Ирода, а не Соломона. – Она затушила окурок о камень. – Только представь себе: целыми днями шепчут молитвы в совершенно неподходящем для этого месте. А твои христиане? У них вышло еще глупее. И все потому, что мать одного византийского императора, отправившись в свое первое паломничество, была разочарована, что здесь нет христианских храмов. И что мы имеем в результате? Дорога «крестного пути» размечена абсолютно произвольно. Выбор мест поклонения основывается на догадках. Церкви построены над какими‑то непонятными колодцами древнего происхождения. Ты видел Молочный грот? Это их самая большая святыня. Дева Мария расплескала здесь молоко своей матери. Заплатите три шекеля – и посетите великую святыню! Они не знают, где был распят Христос. Они не знают, где он нес свой крест. Они не знают, где он был похоронен. Все это установлено наугад. Все это ложь, парк развлечений. Дешевый византийский «Диснейленд» для безмозглых паломников. – Она указала пальцем влево. – Ты был в армянском квартале?
– Да.
– Это самое печальное местечко в городе. Играют на дудуке и учат детей танцам, как будто если они забудут свои песни, то перестанут быть армянами. Они как мухи, попавшие в незапамятные времена в янтарь и застывшие в этом янтаре. А мусульмане верят, что с той скалы, где стоит мечеть с куполом, Мухаммед поднялся в небеса, и теперь из‑за этого норовят пырнуть ножом первого попавшегося им на пути еврея, только для того, чтобы доказать, что их Аллах велик! Какой в этом смысл?
Шерон облокотилась локтями на парапет и, прищурившись, взглянула на городские крыши:
– Какая‑то голограмма. Иногда я презираю этот город.
– Я понимаю все, что ты говоришь, – отозвался Том, – и все же Иерусалим поразительно красив.
– Да, и это самое странное. Ты абсолютно прав. Ты не хочешь поговорить о Кейти?
Вместо ответа он вытащил из кармана листок бумаги, на котором были написаны три слова. Он протянул листок Шерон.
– De profundus clamavi, – прочитала она. – Что это значит?
– Я надеялся, что ты знаешь.
– Похоже, это латынь?
– Да. Мне надо перевести это, потому что эти слова написали для меня.
– Кто?
– Одна женщина.
Он сложил листок и сунул его обратно в карман. Затем поднял голову и прищурился, чтобы не встречаться с ней взглядом.
– Мне нелегко, Шерон, совсем нелегко. Это был тяжелый год. – Он почувствовал ее руку на своей. – К тому же, как только я приехал в Иерусалим, у меня начались какие‑то странные видения.
– Видения, галлюцинации? Ты думал обойтись в Иерусалиме без галлюцинаций? Для этого он и создан. Да и сам город – сплошная галлюцинация.
– Я говорю серьезно, Шерон.
– Прошу прощения, малыш. Я не собиралась подсмеиваться над тобой. Пошли, я знаю одно кафе в армянском квартале. Посидим там, и ты расскажешь мне о своих видениях.

15

Привлеченные ароматом жареных кофейных зерен, они зашли в кафе. В тот день – кажется, это была суббота, – они отправились за покупками. За столиком кафе им нечего было сказать друг другу. Они разглядывали кофейную гущу на дне своих чашек, и накопившиеся за все это время обиды разделяли их, как каменная стена. Неожиданно к ним подошел мужчина:
– Мне хотелось встретиться с вами. Я думал, что просто обязан был вас увидеть.
Это был пьяный тип с вечеринки. Тот самый священник, сложивший с себя сан. Он нервно пригладил усы.
– Хотел извиниться за свое поведение тогда, у брата. Я же всем тогда надоел.
– Бывает, – пожал плечами Том.
– Вы же не сделали ничего плохого, – сказала Кейти.
– Понимаете, это был мой первый свободный вечер, так сказать. Ну, после того, как я покинул должность. Вино ударило мне в голову, и я вел себя как осел.
– Забудьте об этом, – сказал Том.
– Во всяком случае, хочу представиться. Меня зовут Майкл. Майкл Энтони.
Он довольно церемонно обменялся рукопожатиями с обоими. На какой‑то миг он замешкался, возможно ожидая, что его пригласят за столик, но, поняв, что приглашения не последует, с решительным видом распрощался и вышел из кофейни.
Кейти взглянула на Тома. Том отвел взгляд.

16

«De profundis clamavi». Шерон не знала, что это значит, и во всем Иерусалиме оставался только один знакомый Тому человек, которого можно было спросить об этом. Поэтому Том опять нанес визит Давиду Фельдбергу. Он надеялся, что старый ученый растолкует ему смысл этой надписи на стене или, по крайней мере, даст точный перевод. Он еще не говорил Шерон о попытке Давида всучить ему древние свитки.
Шерон терпеливо выслушала его рассказ о галлюцинациях. Он предпочитал называть эти встречи галлюцинациями, чтобы не придавать им слишком большого значения, однако старуха была так же материальна, как каменная стена. Она не расплывалась перед глазами, не растворялась в воздухе. Даже при рассказе о ней Том почувствовал знакомый прилипчивый пряный запах. И лишь противоречившее всем законам природы зависание на вертикальной стене бросало тень сомнения на ее пугающую материальность.
– Может быть, это все‑таки реальная женщина? – предположила Шерон.
– Висящая на стене?
– А если это была просто игра света?
– Какая игра света? Она постоянно пытается заговорить со мной.
Том рассказал ей о голосе, звучащем у него в голове.
– Это происходит в тот момент, когда я засыпаю. Я слышу этот голос. Она, похоже, пытается рассказать мне что‑то, а я не понимаю. Не знаю даже, о ком или о чем она рассказывает. Как будто она говорит на языке, который мне почти знаком, но не совсем. И стоит мне сосредоточиться на ее словах, как они исчезают, словно голос в приемнике, когда начались помехи и я не могу настроить его на определенную частоту. Прямо мистика какая‑то. Как ты думаешь, может быть, это жара на меня так действует? Мне не по себе с тех пор, как я приехал сюда. Дрожу, потею. Это может быть реакцией на солнце?
– Солнечного удара у тебя нет, если ты об этом.
Шерон произнесла это таким тоном, словно точно знала, от чего он страдает. Но если и знала, то не поделилась с ним своим знанием.

На обычном месте в кухне Давида не было. С десяток кружек и чашек с недопитым чаем и остатками кофейной гущи сгрудились вокруг умывальника. Том постучал в дверь к Давиду, но ему никто не ответил. Он нажал на ручку, и дверь отворилась. Давид лежал в постели. Кто‑то прибрался в комнате, навел порядок и чистоту. Седая голова старика покоилась на взбитых подушках, на столике у изголовья стояли склянки с лекарствами и пакет сока.
Давид дремал, но при появлении Тома открыл глаза, моргая, и стал шарить руками в поисках очков.
– Кто‑то опять пытался вас отравить? – спросил Том, кое‑как примостившись на краешке кровати.
– Вы не даете мне забыть о моей ошибке. – Давид вяло воздел руки. Голос у него был слабый, белки глаз пожелтели.
– К вам приходил доктор?
– Приходил. Увы, он мой старый друг.
– И что он сказал? Каков диагноз?
– Неутешителен. Я пресыщен жизнью, месье. В кухне много грязной посуды?
– Ерунда. Совсем не много.
– И почему это, скажите на милость, люди не могут вымыть за собой чашку?
Том не был уверен, ожидают ли от него улыбки, но на всякий случай улыбнулся:
– Я проверю на обратном пути, как там обстоят дела.
– Шутите, да? Что привело вас ко мне на этот раз?
– Я хотел спросить вас кое о чем. Но мне кажется, лучше вас не беспокоить.
– Спрашивайте.
Том вытащил из кармана листок бумаги и развернул его. Давид потратил целую вечность на то, чтобы нацепить дужки очков сначала на одно ухо, потом на другое и наконец тщательно пристроить их на переносице. Хотя в записке было всего три слова, он долго и внимательно читал их, словно получил письмо из дома. Затем он сложил листок, снял очки и протянул листок Тому.
– Ну, так что это? Что там написано?
– Это латынь. Текст переводится: «Из глубины». Или, может быть, точнее: «Из глубины взываю».
– Из глубины? Что это значит?
– Что это значит? Это другой вопрос. Вы спросили меня, что там написано, и я сказал вам. А что это значит – это совсем другое дело.
Давид закрыл глаза и опять погрузился в дремоту. Вид у него был вполне умиротворенный. Непохоже было, чтобы кто‑то отравил его. Просто старость брала свое, сковав его своим холодным дыханием. Грудь старика едва заметно приподнималась и опускалась под одеялом.
Том решил оставить его в покое. Он встал, но не успел открыть дверь, как Давид окликнул его:
– Том, могу я в свою очередь попросить вас о небольшом одолжении?
– Ну конечно.
– Подойдите, пожалуйста, к гардеробу. Там висит пиджак, который давно следовало перешить. Я собираюсь надеть его, когда поправлюсь. Я решил выйти в город – впервые за много лет.
– Да ну? Отличная идея, Давид. Вот этот пиджак?
– Нет, твидовый, «Харрис», висит у дальней стенки. Да, вот этот. Я купил его в Англии бог знает сколько лет назад. Отличная вещь. Я буду носить пиджак из твида, но для этого надо отдать пиджак портному, чтобы он перешил его.
Он настоятельно просил Тома отнести пиджак к его другу, который занимается портняжным делом и перешьет пиджак за умеренную плату. Он заставил Тома записать имя и адрес портного, жившего неподалеку. Портной знает его мерки, заверил Давид.
Пиджак был почти не ношенный. На нем сохранилась этикетка лондонского магазина на Сэвил‑роу. Он издавал запах, который Том назвал бы затхлым; значительную лепту внес в него и нафталин. Том перекинул пиджак через руку и хотел спросить, когда ему принести пиджак от портного, но Давид уже уснул.
В холле Том вызвал звонком портье:
– Хозяину гостиницы нужно сообщить о старике I седьмом номере.
У юноши был озадаченный вид.
– Я вас не понял.
– Он очень слаб.
– Я в курсе. Но у него уже был доктор. Что еще мы можем сделать?
– Я не знаю, – сказал Том. – Но мне кажется, что он долго не проживет. За ним нужен уход.
– Ложиться в больницу он отказывается.
– Но, по крайней мере, поставьте в известность владельца гостиницы.
– Вы что, не знаете? Он и есть владелец.
– Что‑что?! Эта гостиница принадлежит Давиду Фельдбергу?
– Ну да.
Том в изумлении вытаращил глаза:
– Но он же всегда жалуется на то, что здесь паршивый кофе!
– Да.
Из гостиницы Том направился прямо в ателье портного. Он мог бы заметить еще по пути, что все магазины и прочие заведения закрыты. Он совсем забыл, что в городе был шаббат, и, пожав плечами у запертой мастерской, повернул в сторону автобусной остановки, по‑прежнему держа пиджак на согнутой руке. Затем остановился, сообразив, что автобусы по субботам тоже не ходят. Доехать до дома Шерон он мог только на арабском такси, «шеруте».

17

Вернувшись в квартиру Шерон, Том отпер дверь, прошел прямо в гостиную и сквозь приоткрытую дверь в спальню увидел Шерон в постели с молодым арабом. Парень лежал на спине, Шерон сидела на нем верхом, оба были в чем мать родила. Том застыл на месте с пиджаком Давида Фельдберга, перекинутым через руку, тупо глядя на них и словно не понимая, чем это они занимаются.
Они не слышали, как он вошел. Но вот араб поднял голову и, заметив Тома, растерянно улыбнулся. Том попятился из гостиной, захлопнул дверь и закрыл глаза. Щеки его горели. Шерон будет в ярости.
Спустя несколько минут дверь открылась и вышел молодой человек, а вслед за ним и Шерон в легком халатике. Она открыла арабу входную дверь, и тот удалился, кивнув Тому на прощание.
– Прошу прощения, – пробормотал Том.
– Не за что.
– Нет, правда, я…
– Да брось, ерунда. Хочешь кофе? – Она почесала в затылке. – Я приму душ.
Шерон отправилась в ванную, а Том подошел к дверям ее спальни. Постель была наспех застелена. В воздухе ощущался запах горячих потных тел. Том отошел от дверей спальни и повесил пиджак Давида на спинку стула.
Шерон выплыла из ванной в халате и с белым полотенцем, обмотанным вокруг головы. Кожа ее после душа была розовой с желтоватым отливом. Взяв пиджак со стула, она провела рукой по его шелковой подкладке. За спиной Тома она сняла халат и, надев вместо него пиджак, плюхнулась на диван.
– Хороший шелк. Очень приятный на ощупь. – Она запахнула полу пиджака, чтобы прикрыть пупок в виде частичной уступки правилам приличия. – Тебя это не шокировало?
– Да нет, нисколько.
– Врешь.
– Ну, это было, конечно, неожиданно.
– Мой приятель тоже так подумал. А вообще‑то, он мне больше не приятель. Это была, так сказать, прощальная встреча.
– По его лицу было не похоже на прощальную встречу.
– Он просто еще не знает об этом.
Шерон развалилась на диване, скрестив ноги, от которых после горячего душа исходил легкий пар. Пиджак все‑таки не совсем скрывал признаки ее пола.
– Ты чего так, Шерон?
– Как?
– Ну, сидишь здесь в таком виде.
– Тебя это смущает? Извини. Ты просто не ассоциируешься у меня с сексом.
Пока она одевалась, Том вспомнил, как однажды в колледже они завалились в постель. Оба были пьяны. Оба мучились от несчастной любви и бросились в объятья друг друга в поисках утешения. Два дня они притворялись, что нашли наконец «настоящую любовь», но на третий признались друг другу, что ошиблись. Они вернулись к чисто дружеским отношениям, которым этот эпизод вроде бы не повредил, и впоследствии никогда не упоминали о своей минутной страсти.
Шерон появилась в гостиной уже полностью одетая, но все еще благоухающая после душа. Она села на диван рядом с Томом и взяла его за руку:
– Ты, наверное, с ума сходишь без нее. Я даже не хочу об этом говорить. Но она была также и моим другом, Том. Она была мне другом.
– Хуже всего, когда просыпаешься. Каждое утро, проснувшись, вспоминаю, что с ней случилось. Каждое утро.
– Я понимаю, как это тяжело, Том. Но прошел уже год. Нужно жить дальше. И я не уверена, что ты поступил разумно, бросив работу. Это все же как‑то организовывало твою жизнь.
Том ничего не ответил.
– Было что‑то еще, из‑за чего ты оставил школу?
Ему сразу вспомнился тот день, первый понедельник последнего семестра. Ощущение внутренней пустоты после Пасхи, только усиливающее постоянное чувство утраты Кейти. Взяв классный журнал, он направился в класс, к ученикам. На улице моросил дождь. Малыши с постными лицами разбредались по аудиториям. Когда он открыл дверь своего класса, его встретила необычная тишина. Он с наигранным оптимизмом выразил надежду, что они хорошо отдохнули на каникулах, и школьники в замешательстве забормотали что‑то нечленораздельное. Он удивился их реакции, а затем понял, что они неотрывно смотрят на что‑то за его спиной. Инстинкт заставил его очень медленно обернуться. Класс застыл: вот сейчас Том увидит то, что было написано на доске, когда они заходили. «Если дело только в том… – как сказал директор, – если дело только в том…»
– Даже не знаю, Шерон. Возможно.
В понедельник Том отнес пиджак Давида к портному. Яков Сарано был поразительно маленьким человечком – будь он еще на несколько сантиметров ниже, его можно было бы назвать карликом. Благодаря седым волосам, седым усам и очкам в массивной черной оправе в сочетании с тщедушной фигурой он выглядел как типичный еврейский портной. Его мастерская была завалена рулонами ткани. В витрине красовался манекен, утыканный булавками. Когда Том вошел, Яков печально улыбнулся.
– Меня прислал Давид Фельдберг вот с этим. Он просит вас перешить пиджак.
Улыбка исчезла с лица портного. Он вышел из‑за прилавка, запер дверь на засов и спустил черные шторы на окне. Комнату теперь освещала только голая электрическая лампочка, висевшая на обгоревшем шнуре.
– Я слышал, Давид умирает?
– Умирает? Не думаю. Мне трудно оценить его состояние. Я просто выполняю его просьбу.
– Просьбу? – Портной разложил пиджак на столе.
– Когда я смогу получить его обратно?
– Через две минуты. – С этими словами Яков взял большие портновские ножницы и стал аккуратно отпарывать подкладку. – Я уже несколько лет не виделся с Давидом.
– Да? А я думал, что вы старые друзья.
– Правильно, молодой человек. Мы вместе были в лагере в Бельзене, там и подружились. Я расскажу вам, как это произошло. – Портной поправил очки на кончике носа и принялся осторожно орудовать ножницами. – Среди надзирателей был один особенно жестокий капитан, который всегда выискивал способы сделать наше положение еще более тяжелым. Зная, что я портной, он подошел ко мне однажды со свитком Горы. Прекрасное издание – на пергаменте, понимаете? И он потребовал, чтобы я сшил ему жилет из свитка. Можете себе представить? Жилетка из Торы!
Он сделал паузу, чтобы Том мог осознать всю степень богохульства.
– Что я мог сделать? Я был в отчаянии. Если бы я выполнил приказ, это было бы осквернением святыни. Если бы отказался – вы, возможно, не разговаривали бы со мной сейчас. Но Давид надоумил меня, как поступить.
Портной заканчивал работу, отпарывая подкладку у рукавов.
– «Сделай это, сшей ему жилет, – сказал он. – Поговори с рабби, пусть он поможет тебе найти в Торе все самые жуткие, самые действенные проклятия, и отметь эти места. Постарайся, чтобы жилет пришелся ему впору и ему хотелось бы все время носить его. Пришей самые страшные проклятия с внутренней стороны, около сердца, печени и легких. Сшей такой красивый жилет, какого у него никогда не было»… Среди нас был раввин, и он помог мне выбрать проклятия из пророка Исайи. О всевозможных бедствиях, болезнях, язвах и тому подобном. И я сшил прекрасный жилет. И капитан носил его. Носил! Ну вот, мы закончили.
Убрав пиджак в сторону, он разложил на столе подкладку лицевой стороной вниз. Стало видно, что с внутренней стороны к ней пришиты три прямоугольных куска пергамента, – пришиты очень аккуратно, так что они не коробились и были абсолютно незаметны. Самый крупный прямоугольник находился посередине, на спине пиджака, два других, поменьше, располагались на груди. Вместе они образовывали своеобразный триптих.
– Свитки, – догадался Том.
– Давид попросил меня зашить их в пиджак. Он сказал, что наступит день, когда пора будет извлечь их отсюда.
– Невероятно. – Том изучил швы. Рукопись была сшита в три отдельных листа так аккуратно, что нитки были практически незаметны. – Тонкая работа!
Текст был написан крайне необычно, строчки изгибались спиралью. Читать следовало, очевидно, от внешней окружности к середине, где буквы располагались очень тесно, буквально налезая друг на друга. Портной аккуратно сложил подкладку и завернул ее в тонкую оберточную бумагу.
– Ну вот, можете отнести это ему. Скажите ему, я пришью новую подкладку, и через несколько дней он может прислать за пиджаком.
Подойдя к окну, портной поднял шторы, затем отпер дверь. Том шагнул за порог, в солнечный свет.
– Могу я спросить, – сказал он, – что стало с тем капитаном из концентрационного лагеря?
– Не знаю, где он сдох, – ответил маленький портной, и глаза его кровожадно блеснули. – Могу только сказать, что не прошло и двух недель, как его послали на Восточный фронт.
Дверь за Томом неслышно закрылась. Он стоял, держа в руках шелковую подкладку в оберточной бумаге.

Он решил идти прямо к Давиду и избавиться от свитков. Пройти надо было всего несколько кварталов, но ему казалось, что все прохожие с подозрением косятся на сверток у него в руках. Хасиды наверняка каким‑то образом догадывались, что находится в нем: «Смотрите! У него свитки! Украденное наследие нашей еврейской культуры. Творение нашего народа».
Когда Том добрался наконец до гостиницы, он сильно вспотел и был в некотором раздражении по поводу тою, что его заставили заниматься всем этим. Он постучал в дверь Давида и, не услышав ответа, хотел открыть ее, но дверь была заперта.
Том направился к портье. Темные глаза юноши за линзами очков были заплаканы.
– Хозяин умер, – сказал юноша.
– Умер?
– Да.
Том стоял в растерянности, пот стекал с его ладони на пакет.
– У него есть здесь родные или кто‑нибудь, с кем можно поговорить?
– Нет, гостиница – это все, что у него было. Могу я что‑нибудь для вас сделать?
Том покачал головой. Молодой человек пожал плечами и пошел обратно в свою комнату. Том заглянул на кухню. Грязные чашки и кружки по‑прежнему стояли возле мойки. Он хотел было попросить портье отпереть дверь Давида и оставить свитки у него в комнате. Пусть голова болит по этому поводу у кого‑нибудь другого. Но затем он понял, почему Давид обратился к нему с той просьбой. Старик хотел снять с души лишнюю тяжесть перед смертью, «оставить кухню в чистоте и порядке». Отдавая Тому пиджак, он сознавал, что в его жизни наступил шаббат и что он вряд ли доживет до следующего дня. Он легко мог бы снять подкладку с пиджака и сам, но проблема заключалась в том, что он не знал, что делать с рукописями. Л тут очень кстати подвернулся Том, на которого он и переложил решение этой проблемы.

18

– Ну и как у тебя дела с этим новым бойфрендом?
– Он не мой бойфренд, и тем более не новый, – ответила Шерон. – Это всего лишь мой старый друг по колледжу.
– Так я и поверила. Ты опаздываешь на работу, и вид у тебя такой, будто ты не спала всю ночь.
Тоби была основателем и управляющим Реабилитационным районным центром на Бет‑Хакерем, в котором Шерон работала консультантом. Она всегда обращалась со своими сотрудниками так, словно они были ее пациентами. Сейчас они пили кофе в кабинете.
– Прекрати выпытывать подробности, Тоби. Я выгляжу совершенно нормально, а на работу пришла сегодня раньше тебя.
– Не пытайся сбить меня с толку, дорогая. Если я опоздала, это вовсе не значит, что ты пришла вовремя. Усекла?
Выражение «усекла?» Тоби подцепила у одной из их клиенток‑алкоголичек. Она делала это регулярно, раз в неделю обзаводясь новой понравившейся ей фразой и отбрасывая старую.
– В любом случае я директор этого заведения и по определению не могу опаздывать.
– Он приехал сюда недавно и ненадолго. Из Англии. Вот и все.
– Я просто не хочу, чтобы ты страдала. Ты же знаешь, как это сказывается на нашей работе. Ты расстраиваешься, все наши женщины расстраиваются, я расстраиваюсь. Все мы здесь как один мозг. Я уже устала от всего этого. Так что если тебя не удовлетворяет этот английский как‑его‑там…
– Том.
– Шерон, врешь ты все.
– Нет.
– Я тебя знаю. – Тоби была маленькой толстушкой с седыми волосами и в очках, неизменно висевших на кончике ее носа. Подойдя к Шерон, она обхватила ее лицо обеими руками. – Я беспокоюсь. Ну так как все‑таки? Ты его трахнула?
– Тоби!
Из всех знакомых Шерон только у Тоби непристойности вплетались в речь совершенно естественно, наравне с прочими словами.
– Потому что, если он тебе нравится, но ты его не трахнула, это плохо скажется на нашей работе.
– Слушай, мне пора. Меня ждет моя группа.
– Ты даже не хочешь говорить со мной? Значит, это еще хуже, чем я думала.
– Послушай, я не люблю его и не собираюсь травить. Кстати, я как раз хотела поговорить с тобой о нем и о его проблемах.
– К черту его проблемы, дорогая. Я за тебя волнуюсь.
– В другой раз, Тоби, ладно?
– Ладно.
Шерон направилась к группе женщин, ожидавших ее в приемной. Тоби, с озабоченным видом, допила свой кофе. «Черт побери, – думала она. – Шерон влюбилась! Ну и что нам теперь всем делать?»

19

– Возьми трубку, – сказал Том.
– Возьми сам.
К телефону никто не хотел подходить. Кейти сидела на диване, подвернув под себя длинные изящные ноги. Она принесла работу на дом. Том сидел за столом. Перед ним возвышалась стопка ученических тетрадей, в которых он исправлял ошибки перьевой ручкой с красными чернилами. Телефон перестал звонить. Кейти посмотрела на Тома, продолжавшего чиркать в тетрадях.
Спустя несколько минут телефон снова зазвонил. Кейти отложила ручку и встала с дивана. Том невольно прислушался к тому, что она говорила.
– Алло? О, добрый вечер! Нет‑нет, все в порядке. Чем мы можем быть полезны для вас? Да, он дома. Проверяет ученические работы. Да, он учитель. Нет, я не учительница и не хотела бы быть ею. Это очень приятно слышать. Об этом не стоит беспокоиться. Да‑да, он здесь. Сейчас.
Кейти накрыла трубку рукой:
– Том, это Майкл Энтони.
– Кто?
– Ну, тот человек, которого мы встретили в кофейне. Пьяница с вечеринки. Он хочет поговорить с тобой.
– Что ему надо?
– Откуда я знаю? – Она ткнула в его сторону трубкой со свирепым выражением лица.
Том с усталым видом поднялся и взял у нее трубку:
– Да?
Несколько минут Том слушал молча, лишь изредка издавая невнятные междометия. В конце концов он записал телефонный номер в блокнот и положил трубку.
– И что?
– Он спросил, не буду ли я возражать, если он пригласит тебя погулять с ним в воскресенье в парке.
– Что?!
– Он говорил очень корректно, очень сдержанно.
– Зачем я ему понадобилась?
– Он считает, что ты прекрасна. Кроме того, он умирает. Доктор сказал, что ему осталось жить полгода или год. Он сказал, что это его последнее желание, в некотором роде. Похоже, так оно и есть.

20

– Теперь я поняла, как это сделано, – сказала Шерон. – Перед тем как пришить эти листки к шелковой подкладке, их с помощью горячего утюга наклеили на какое‑то подобие кальки, чтобы они не расползались.
– Как по‑твоему, представляют они какую‑нибудь ценность? – спросил Том.
– Понятия не имею. Это иврит, но я ничего не могу разобрать. Если хочешь знать, что тут написано, надо показать рукопись кому‑нибудь, кто окажется способным разобраться в ее содержании.
Шерон подпирала голову загорелыми руками, и они возвышались по обеим сторонам свитка, как колонны в храме. Том загляделся на их плавные изгибы. Он уже почти забыл, какую спокойную уверенность может излучать Шерон.
– Фрагменты этих свитков можно отыскать повсюду, – произнесла она тоном экскурсовода, – но сама я видела их только в музее. Не исключено, что тут записаны результаты каких‑нибудь измерений, сделанных при постройке храма. «Здесь сорок локтей, затем еще двадцать локтей плюс стена десять локтей» – что‑нибудь такое.
– Давид думал, что они содержат что‑то важное.
– Ты говорил, что он думал также, будто Ватикан пытается отравить его. По‑моему, у твоего Давида не все было в порядке с головой.
– Он не говорил, что это Ватикан. Кто мог бы помочь с этим, как ты думаешь?
– Сначала реши, хочешь ли ты показывать их кому‑нибудь или нет. Если ты отдашь рукописи христианским или хасидским ученым, то больше их уже К увидишь. Это точно. Можно было бы попросить какого‑нибудь знатока взглянуть на них частным порядком. Но если в этих свитках действительно что‑нибудь интересное, то очень скоро всем станет известно, что они находятся у тебя.
– Вот черт. Что же нам делать?
– У меня есть один друг. Бывший клиент нашего реабилитационного центра. Я не хотела связываться с ним, но раз уж не остается ничего другого…

– Ахмед аль‑Асмар, – сказала Шерон, принимаясь барабанить в дверь в третий раз. – Наверное, спит. И если даже я разбудила его, он откроет только с четвертого стука. Как он утверждает, джинны никогда не стучат больше трех раз.
– Джинны?
Они были в мусульманском квартале Старого города. Шерон подъехала к зданию в северо‑восточном Секторе. Окна были закрыты ставнями. В узком переулке пахло сыростью и ослиной мочой.
– Демоны. Ахмед не такой, как обычные палестинские арабы. А меня он считает немного свихнувшейся.
– Почему?
Прежде чем Шерон успела ответить, в нескольких футах над их головами распахнулись ставни, и из окна высунулась моргающая спросонья мужская голова. Том увидел взъерошенные черные волосы и тонкие усики. Несколько секунд араб тупо смотрел на них.
– Чокнутая еврейка, – пробормотал он.
Голова исчезла, но спустя несколько мгновений араб появился снова и выкинул им ключи. Шерон поймала их и отперла дверь.
Внутри было прохладно и полутемно. Том поднялся вслед за Шерон по каменным ступеням в пропахшую благовониями комнату, где араб натягивал джинсы и футболку. Он нарочито поморгал и протер глаза. На вид ему было лет сорок. Ахмед и Шерон расцеловались, подставив друг другу щеки, и Шерон представила Тома:
– Он из Англии.
– Из Англии? – переспросил Ахмед таким тоном, будто Том приехал из Атлантиды. – Из Англии?
Том протянул ему руку. Араб несколько секунд взирал на его ладонь со смесью ужаса и восхищения и затем пожал ее.
– Чай. Надо заварить вам чай.
Шерон уже опустилась без приглашения на одну из больших подушек, набросанных у стены. Ахмед жестом предложил Тому сделать то же самое и удалился на кухню.
– Не обращай внимания, – прошептала ему Шерон. – Он еще не проснулся.
– Мне все слышно, – донесся голос из кухни. – В Англии все такие же грубые? Я имею в виду, как эта чокнутая еврейка?
– Да, все, – ответил Том.
– Это правда, я знаю. Я бывал там. Я просто хотел проверить, честный ли вы человек.
Пока Ахмед заваривал чай, они не разговаривали. Толстые каменные стены старого здания полностью заглушали уличный шум, так что в квартире стояла восхитительная тишина. На стенах были развешаны драпировки и куски ткани, создававшие впечатление абстрактных геометрических фигур. Воздух был наполнен ароматом ладана, смешанным с каким‑то другим, более острым запахом. Том чувствовал, что запах ему знаком, по никак не мог его точно определить. Вернулся Ахмед С подносом и стаканами. В каждом стакане был листик свежей мяты и два куска сахара. Том хотел отказаться от сахара, но Ахмед уже разливал чай.
– Ну и как вам наша Палестина? Нравится? – г просил он, передавая Тому стакан.
– Я еще не понял. Кажется, здесь беспокойно.
– О да. Когда мы избавимся от евреев, станет спокойнее.
Шерон улыбнулась:
– Мы как твои демоны, Ахмед. Мы всегда будем С тобой.
Ахмед обращался исключительно к Тому, как будто Шерон в комнате не было.
– Она права. Не знаю, кто хуже: джинны или евреи. Еще ладно, если бы все они были такие же, как она, но… О Аллах! Как чай?
– Великолепен!
Ахмед благодарно прижал руку к груди, словно это был очень лестный комплимент, сказанный лично ему. Затем он неожиданно повернулся к Шерон:
– Ты не приходила ко мне шесть месяцев. Где ты была, сучка?
Шерон пожала плечами, прихлебывая чай.
– Что это за дружба, Том, если она не бывает у меня по шесть месяцев? В Англии все обращаются так же грубо, по‑свински со своими друзьями?
– Ты уже спрашивал его об этом.
– Да, правда, спрашивал. Прошу прощения, Том.
– Ты тоже не приходил ко мне, – сказала Шерон. – Я тебя приглашала.
– Ну да, приглашала. Чтобы какой‑нибудь еврейский подросток с автоматом «узи» отстрелил мне голову только за то, что я араб, живущий на своей родной арабской земле! Что вы думаете об этом, Том? Араб не может чувствовать себя в безопасности в собственной стране.
– Не обращай на него внимания. Он боится выходить на улицу не из‑за солдат, а из‑за джиннов.
– Теперь она смеется надо мной. Я убил бы ее, если бы не любил так сильно. Но она сумасшедшая. Вы спросите почему? Потому что она не верит в джиннов. Только сумасшедшие не верят в джиннов. Вы верите в джиннов, Том?
– То есть в демонов? – Том поколебался. – Ну… я верю в Бога и, стало быть, в чертей… так что, наверное, я должен сказать «да».
– Ну вот видите! – произнес Ахмед, словно старый спор наконец‑то разрешился. – Еще чая?
Наконец Шерон перешла к делу:
– Мы принесли показать тебе кое‑что.
Том вытащил сверток со свитками. Взяв свитки, Ахмед разложил их на низком столике, но прежде, чем приступить к их изучению, закурил сигарету‑самокрутку. Том наконец понял, что за запах примешивается в комнате к запаху ладана, – это был гашиш. Наполнив легкие дымом, Ахмед стал рассматривать рукопись.
– Спираль – это необычно. Откуда это у вас?
– Попало ко мне от одного человека, который уже умер.
Ахмед разглядывал пергамент еще какое‑то время, затем отложил в сторону.
– Ты сможешь разобраться? – спросила Шерон.
– Сколько?
– Что значит «сколько»? Даром конечно.
Ахмед опять глубоко затянулся и грустно вздохнул.
– Ахмед – блестящий ученый, – сообщила Шерон Тому. – Он читает древние манускрипты на иврите, арамейском и арабском языках. Он знает греческий и латынь, не считая английского, французского, немецкого и… каких языков еще, Ахмед?
– Чокнутая еврейка думает, что ее лесть заставит меня взяться за бесплатную работу. Она ошибается.
– Испанского, берберского, арго. Каких еще? Он настоящий полиглот. У него необыкновенный талант К языкам. Именно поэтому мы и пришли к нему.
– А не потому, что считаете меня хорошим парнем? Том, вы работаете бесплатно?
– Мы не знаем, что здесь написано, но у нас есть основания полагать, что это нечто важное, – сказала Шерон. – И если это так, ты можешь перевести рукопись и поразить ученый мир. Это упрочит твою репутацию.
– Ха, мою репутацию! – саркастически рассмеялся Ахмед. – Мою репутацию!
– Он сделает это, – сказала Шерон Тому. – Он уже согласился.
– Она ошибается. – Они продолжали разговаривать друг с другом через посредника.
Ахмед вышел и, вернувшись, внес серебряный поднос с фруктами. Острым ножом он разрезал апельсины на аккуратные дольки. Том восхитился тому, как быстро и точно араб это сделал. Разговор перешел на другие темы. Они обсудили политическую обстановку, последние террористические акты, вспышки насилия, ответные действия правительства. Свиток больше не упоминался. Ахмед, хорошо разбиравшийся в британской политике, замучил Тома вопросами об отношении Великобритании к палестинской проблеме. Том постарался по мере сил удовлетворить его любопытство. Выкурив две‑три сигареты с гашишем, Ахмед стал чрезвычайно обаятелен. Несмотря на шутливую перепалку, чувствовалось, что ему и Шерон хорошо друг с другом.
Наконец Шерон поднялась на ноги, и они с Ахмедом дружески расцеловались на прощание. Правильно поняв жест Шерон, Том оставил сверток с рукописью на столе. Пожав Тому руку, Ахмед выразил надежду, что они встретятся еще раз.
Шерон стала спускаться по лестнице первой, за ней шел Ахмед, а за ним Том. Ахмед открыл входную дверь, и Шерон вышла на улицу. Но когда Том хотел последовать за ней, Ахмед перегородил Тому дорогу и наклонился к нему. На какой‑то миг Тому пришла в голову нелепая мысль, что Ахмед хочет его поцеловать. Но тот быстро прошептал:
– Вы носите с собой джиннию.
– Что?!
– Джиннию. Я вижу ее. Она пытается говорить с вами, но вы не слышите.
– Я вас не понимаю.
– Не пугайтесь. Я тоже ношу джиннию и вдобавок еще много джиннов. Прислушайтесь, для нее это важно.
Шерон окликнула их, и Ахмед проводил Тома до двери и запер ее. Все мысли о рукописях вылетели у Тома из головы. Он стоял совершенно ошарашенный.
– Он сделает это, – сказала Шерон. – Он выяснит, есть ли там что‑нибудь интересное. Том, у тебя что‑то бледный вид.

– Я знаю его уже лет десять. Он всегда говорит людям, что они носят с собой джиннов. Не обращай внимания.
Когда они вернулись от Ахмеда, Шерон приготовила обед. Она трепетно относилась к приготовлению пищи, но была безразлична к сервировке и подала куски жареной баранины, завернутые в лепешки вместе с салатными листьями. Оба они с аппетитом все уплели.
– Но у меня ведь на самом деле были галлюцинации. Эта женщина… Наверное, он каким‑то образом тоже увидел ее.
Шерон вытерла рот салфеткой.
– Послушай, я вполне допускаю, что у него есть по джинн, а у тебя свой. Но вы не можете видеть джиннов друг на друге.
– Почему?
– Потому что твои видения существуют только в твоей голове, а его – только в его голове, вот почему.
– А что за джинн у него?
– Не имею права говорить тебе про это. Профессиональная этика. Я познакомилась с Ахмедом, когда пи пришел ко мне как к психотерапевту. У него была депрессия, его мучило чувство вины и преследовал целый рой демонов. У Ахмеда блестящий ум, но иногда он дает сбои.
– И тебе удалось помочь ему?
– Льщу себя надеждой, что удалось. А он в свою очередь помог мне. Он не пожелал устанавливать между нами обычные отношения доктора и пациента и настоял на том, чтобы я раскрылась перед ним точно так же, как и он передо мной. Я согласилась. И он смог разрушить немало моих заблуждений, – кстати, поэтому он и называет меня чокнутой еврейкой. У меня было не меньше проблем, чем у него. После этого я отказалась от обычной схемы «доктор – пациент». Он помог мне понять, что все это разыгрывание ролей скорее мешает терапии, чем способствует ей.
– Но он вылечился?
– Он ведет себя нормально и вполне работоспособен, и это главное. Но что касается его джиннов – тут я была бессильна переубедить его, и они продолжают его преследовать. Том, что с тобой случилось?
– Со мной?
– Да. Я вижу это по твоим глазам. Ты смотришь на меня строгим критическим взглядом, чуть ли не с недоверием. Это из‑за смерти Кейти?
Том оставил вопрос без ответа.
– А как ты объясняешь появление этих джиннов у него?
– Или у тебя?
– Ну да. Или у меня.
– Сексуальные проблемы.
– Всего‑навсего?
– Как и большинству людей, тебе не нравится выслушивать правду о себе.
– Но не слишком ли банально сводить все к сексу?
– Все эти джинны, демоны, галлюцинации – да, фактически значительная часть всех оккультных явлений и религиозных чувств – это перевод сексуальной энергии в другое русло.
– Мне это представляется по‑другому.
– Это потому, что ты избегаешь интерпретировать в сексуальных терминах то, что явственно просвечивает сквозь поверхность вещей. Тебе ужасно не хочется признавать это, точно так же, как не хочется признавать…
– Что?
Атмосфера в комнате неожиданно изменилась.
– Скажи, как ты обходишься без Кейти?
– Мне казалось, мы говорим о джиннах.
– Я уже объяснила тебе, что я думаю о джиннах, но меня волнуют твои проблемы. Ты мне небезразличен, Том.
Голова ее покоилась на спинке кушетки, в темных глазах светилось сочувствие. Он не находил в себе сил ответить на ее призыв к искренности. Она слишком быстро хотела восстановить прежние доверительные отношения, решив провести с ним психотерапевтический сеанс, словно с одним из своих пациентов. Его внезапно охватил приступ ненависти к ней.
– Что случилось с Кейти? – спросила Шерон. – И что там у тебя в школе произошло? Это как‑то связано?

21

Прохлада Гефсиманского сада была сущим блаженством после полуденной иерусалимской жары. Ботаники утверждали, что некоторые оливы сохранились здесь со времен Иисуса. Вряд ли это было так, поскольку в семидесятом году нашей эры сад был вырублен, однако Том уже начал уставать от собственного скептицизма. Подойдя к самому старому на вид дереву, он прислонился к нему спиной.
Солнце висело на синем небе, как раскаленная сковорода. Чтобы хоть как‑то защититься от его лучей, Том купил на арабском рынке соломенную шляпу. Он пришел в сад один, отклонив предложение Шерон составить ему компанию. Он боялся ее вопросов. Солнечный жар пробивал крону оливы у него над головой. Закрыв глаза, он спросил себя, что его мучает?
«Если дело только в том… – сказал директор. – Только в том…»
Когда он распахнул дверь класса в тот день, дети были необычно притихшими. В помещении пахло сыростью, дождем. Школьники смущенно ерзали с каким‑то странным пришибленным видом и прятали глаза. Наконец до него дошло, что на доске позади него, по всей вероятности, что‑то написано, и он обернулся. На доске красовалась надпись. В классе наступила полная тишина, все ждали, как он воспримет это.
«Не желай жены ближнего своего, – гласила надпись. – Не прелюбодействуй. Мистер Уэбстер бегает за школьницами. Он их ебет». Там было еще много чего написано, а пририсованный сбоку схематичный член извергал семя в столь же схематичный рот.
Тишина позади накатывала на него, как приливная полна. Она пенилась у него за спиной, угрожая затопить; прилив обрушивался на доску с непристойностями и, разбиваясь о них, отступал. Он прочитал надпись еще раз, затем взял тряпку и спокойно стер ее, взял мел и написал плохо слушавшейся рукой: «Сегодня урок по основам религии. Что такое „Ветхий Завет"?»
– Возьмите учебники, – сказал он, следя за тем, чтобы голос звучал ровно. – Откройте на двенадцатой странице.
Здесь, в Гефсиманском саду, по его ноге под брючиной пробежал ручеек пота. В пещеру в скале песчаного цвета вошел монах‑францисканец. Том погладил ствол оливы и решил последовать за монахом.
В пещере было покойно и прохладно. Стены отражали свет, наполняя пещеру тусклым янтарным сиянием. Монах в коричневой францисканской рясе и кожаных сандалиях сидел на табурете за столом и писал. В этом зрелище было что‑то подлинное, внушающее уверенность. Чувствовалось, по крайней мере, что ты не в тематическом парке развлечений. Монах поднял голову и улыбнулся. Это был крупный человек с темными редеющими волосами и бархатными глазами.
– Простите…
Оказалось, что монах не пишет, а чертит с помощью линейки какие‑то линии на чистом листе бумаги. Проведя очередную линию, он отложил в сторону шариковую ручку.
– Извините… – прошептал монах. – Я не очень… по‑английски.
Том держал в руках листок бумаги, но колебался, стоит ли показывать его монаху.
– У меня вот это. На латыни. Я думал, может быть, вам это знакомо.
Монах взял листок.
– De profundis clamavi, – произнес Том нетерпеливо. – Из глубины.
– De profundis clamavi, – одобрительно подхватил монах. Положив листок бумаги на стол, он слез с табурета и воздел указательный палец к небесам, стараясь вспомнить английские слова. – «De profundis» – это псалом. Да, псалом сто, два и девять. – Глаза его разгорелись от усердия, а говорил он тихим ободряющим шепотом. Том подумал, что он, возможно, испанец. – «Из глубины взываю к тебе, Господи… Душа моя ожидает Господа более, нежели стражи – утра…» Это псалом о Господней милости и прощении. Это песнь восхождения.
Том потряс головой и, обратив взгляд ко входу в пещеру, прищурился от яркого солнечного света. Когда он снова повернулся к монаху, глаза его были мокры. Увидев это, монах улыбнулся и положил руку ему на плечо.
«Бедняга думает, что меня тронула красота псалма», – подумал Том. Ему было неловко. Расплакался, как ребенок. Откуда монах мог знать, что слезы были вызваны его собственными горестями? И прежде всего тем, что он не мог вспомнить, что он потерял раньше – жену или веру?
Поблагодарив монаха, Том вышел. Он чувствовал, что монах смотрит ему вслед. Солнечный жар сразу окутал его, как покрывалом. Ноги ступали неуверенно, слегка кружилась голова. Подойдя к древней оливе, он снял шляпу и прислонился к стволу. Из‑за знойного марева он видел все вокруг немного искаженно. Слепящий свет обесцвечивал листву деревьев. Головная боль заставила его закрыть глаза.
«Если дело только в том, что кто‑то там что‑то написал на доске, – сказал Стоукс, – то это случалось со многими учителями. И тот, кто пишет это, не менее несчастен, чем люди, которых он оскорбляет». Но Стоукс ошибался. Дело было не в словах, написанных на доске.
Стерев написанное на доске, Том не избавился от проблемы. Надпись возникала там с постоянным упорством. Том подозревал, кто это делает, но у него не было доказательств. Ему даже казалось, что иногда кто‑то из школьников стирает надпись до его прихода, чтобы он ее не увидел. В конце концов виновник был разоблачен и без какого‑либо расследования с его стороны. Однажды после урока два ученика сказали ему имя этого мальчишки – его он и подозревал.
Он был вполне нормальным четырнадцатилетним школьником, немного замкнутым, но способным. Некоторое время назад он без всякой видимой причины стал относиться к Тому враждебно. Том задержал мальчишку после урока и предъявил ему обвинение. Сначала тот отрицал все, но все же не выдержал и частично сознался. При этом он почему‑то упрямо утверждал, что писал эти гадости лишь однажды, – хотя Том собственноручно стирал их с доски шесть или семь раз. И только после того, как Том пообещал, что не станет рассказывать об этом его родителям, мальчик объяснил свое поведение. Он был отчаянно влюблен в Келли Макговерн, ученицу четвертого класса, в котором Том преподавал английский и литературу. А Келли, как с удивлением услышал Том, была страстно увлечена им самим. В результате мальчишка стал патологически ревновать ее к учителю.
Том поступил великодушно и отпустил парня с миром, предупредив, что в случае повторения инцидента тот так легко не отделается. Он объяснил ему также, что школьницы часто увлекаются тем или иным учителем и, как бы то ни было, он, Том, любит свою жену и не интересуется ученицами.
Нет, вовсе не из‑за этих надписей он оставил школу.
Когда Том открыл глаза, он увидел в саду женщину под покрывалом.
Она стояла под другой оливой, защищавшей ее от яркого солнечного света. Всего в нескольких футах от него находилась та самая арабская женщина, которая неотступно следовала за ним по всему Иерусалиму. Но на этот раз она выглядела по‑другому. Вместо коричневого тряпья на ней было белое платье, покрывало тоже было новым – из тонкого серого полупрозрачного материала. Солнце, отражавшееся от ее белой одежды, почти ослепляло его. До него невидимой лентой донесся все тот же пряный запах. Том хлопал глазами и молчал. Она стояла в ожидании под деревом – не какой‑нибудь фантом, а реальная женщина из плоти и крови. Она сделала Тому знак, чтобы он следовал за ней, и стала удаляться в глубину сада. Том пошел за ней.
Она пробиралась между древних олив, и листва деревьев начинала трепетать при ее приближении. В воздухе струился запах бальзама, поднимавшийся из трещин в иссохшей почве и наполнявший сад. Неожиданно женщина остановилась, поджидая его, и он испытал ощущение, будто вся вселенная сосредоточилась в том узком пространстве, где они находились. Женщина двинулась к нему, раскинув руки, а ее пряный запах словно парализовал его. Она подняла покрывало, но лицо ее при этом оставалось в тени. А затем она поцеловала его в губы. Он почувствовал, как ее язык проникает ему в рот, и в тот же миг женщина исчезла, а вместо нее осталась большая пчела, которая заползла в его полураскрытый рот и ужалила в нижнюю губу.
Тома охватила паника, он почувствовал, что сейчас упадет, и… проглотил пчелу. Кашляя и задыхаясь, он, не разбирая дороги, кинулся к пещере, где сидел монах‑францисканец.

22

– Так, теперь нужен лед, надо сосать лед, – приговаривала Шерон.
В ней проснулся инстинкт еврейской матери, спасающей своего ребенка. Она смочила отек на губе Тома слабым раствором соды и стала пересыпать кубики льда из ванночки в стакан. Она встревожилась, когда Том сказал, что его горло распухает.
– Только держи лед с другой стороны рта, чтобы он при таянии не смывал соды.
– Твоя шода прошто ушасна, – пожаловался Том.
Некоторые звуки давались ему с трудом. Его лицо продолжало пухнуть и напоминало хеллоуинскую тыкву.
– Оставь ее, она необходима! – воскликнула Шерон, вскидывая руки. – Подумайте только, пчела ужалила его, забравшись ему в рот!
Том ждал, что она добавит «ой вей». Шерон кинулась хлопотать вокруг него, как только он вернулся со своей экскурсии в Гефсиманский сад. Она впихнула ему в рот еще один кубик льда.
– А что, если бы там не было этого монаха? Но как эта штука попала к тебе в рот? Ты что, лизнуть ее хотел? Я шучу, конечно, но я никогда не слышала ничего подобного. Ты говоришь, монах вытащил жало из твоей губы ногтем? Господи, надеюсь, ноготь был чистый. Не хватало нам только инфекции! Что это был за монах?
– Франшишканеш.
– Францисканец? У них в ордене соблюдают правила гигиены? Возьми новый кусок льда.
Как только его ужалила пчела, Том побежал за помощью к монаху. Тот оттянул губу Тома, пытаясь отыскать остатки жала, что было разумно, так как надо было удалить хвостик с ядом прежде, чем он выделит еще больше кислоты. Однако найти его оказалось непросто. Когда монах в конце концов заявил, что вытащил жало, Том был уверен, что это всего лишь попытка воздействовать на пациента внушением.
Ибо он знал, что эта пчела на самом деле была не совсем пчелой.
– А что случилось с этой пчелой? – поинтересовалась Шерон, положив руку Тому на лоб, чтобы промерить, нет ли у него температуры.
– По‑моему, я проглотил ее.
– Проглотил? Ты хочешь сказать, что она у тебя внутри?! О боже, надеюсь, она хотя бы сдохла.
– Конешно шдохла. А вообще‑то, я не знаю.
Когда он пытался выплюнуть насекомое, ему показалось, что он его проглотил. В горле у него что‑то вибрировало. Это представлялось абсурдным, но что было, то было.
– Ты не хочешь лечь?
– Нет. Я хочу прошто шидеть сдесь и чуфствовать себя нешасным.
Он не мог рассказать Шерон, что с ним действительно случилось в Гефсиманском саду. Как сказать ей, что он опять встретил там ту же женщину и она поцеловала его, прежде чем превратиться в пчелу?
Ночь прошла крайне беспокойно. Он спал урывками и видел тревожные сны, в которых воспоминания о школе чередовались с Иерусалимом. На голоса школьников и директора с его рефреном «Если дело только в том…» накладывался голос призрачной женщины, говорившей на смеси мертвых языков, перемежавшихся обрывками английского. Ее голос то усиливался, то уплывал куда‑то, как частотный радиосигнал на короткой волне, но звучал беспрерывно и назойливо, пытаясь, сбивчиво и путано рассказать ему какую‑то фантастическую историю. В ней упоминался Иисус и разнообразные невразумительные детали неудавшегося распятия; снова и снова повторялось имя Магдалины. Голос дрожал и подвывал, произнося фразы, которые срывались с вибрировавшего языка, как насекомые, или химеры, или птицы, не желавшие умирать…
Когда он лежал глубокой ночью без сна, уставившись в темноту, в дверь квартиры постучала чья‑то рука. Кровь застыла у него в жилах. Во рту пересохло, язык прилип к небу. В ушах звенело.
«Итак, ты вернулась. Ты настигла меня и здесь. Я так и знал, что это случится».
Он прислушался, не разбудил ли стук Шерон, спавшую в соседней комнате. Но там все было тихо. Часы показывали три ночи. Больше часа он лежал, как труп, ожидая тихого прерывистого стука и повторяя про себя слова псалма, сказанные монахом: «Душа моя ожидает Господа более, нежели стражи – утра, более, нежели стражи – утра».
Наконец стрелки часов дошли до четырех пятнадцати. Он знал, что больше стука не будет. Глаза его щипало от слез, которые он сдерживал. В конце концов он заснул.
Утром опухоль на губе несколько спала, но в голове продолжали звучать голоса, которые он слышал во сне. Правда, звучали они приглушенно, словно пытались сообщить ему что‑то сквозь стальные двери.
Шерон достала миксер и приготовила ему фруктовый завтрак. Том завтракал через соломинку. Оба молчали. Шерон не поднимала вопроса о Кейти и его увольнении, но он висел между ними, как мысль о приколотых к стене билетах на концерт, на который не хочется идти.
Шерон наполнила миксер бананами и включила его.
– У меня была любовная интрижка, – неожиданно произнес Том громким голосом под рычание механизма. – До того, как Кейти умерла. Обычная история.
Шерон села и приготовилась слушать. Глаза ее блестели, как новенькие монетки. Но продолжения не последовало. Шерон встала и снова включила миксер.
– Обыкновенная история, – сказал Том. – Вот и все.
Шерон нажала на кнопку выключателя.
– Можно снова включать или не надо? – спросила она.
– Не надо. Это было в школе.
–. С коллегой? И ты чувствуешь себя виноватым? Тебя мучает тот факт, что Кейти умерла после того, как ты изменил ей?
– Хуже. Меня мучает, что я не чувствовал себя виноватым, потому что с той, другой, мне было очень хорошо.
– Ты мучаешься оттого, что было хорошо?
– Это был великолепный секс. Я словно помешался. Меня притягивал запретный плод. Ну, я имею в виду, это ведь был грех.
– Ах вот в чем дело. Боюсь, исповедоваться тебе надо перед кем‑нибудь другим. Я никогда не считала секс грехом.
– У греховного секса особый вкус.
– Интересно какой же?
– Это мед и огонь, сладость, которая обжигает.
– Знаешь, Том, делать из секса что‑то особенное все же не стоит, это опасно.
– Но разве не таким он должен быть?
– Нет, мне так не кажется.
– Я знаю, как ты воспринимаешь мои слова.
– Ничего ты не знаешь.
– Нет, знаю. Ты смотришь на это цинично. Ты думаешь: «Глупый Том. Потерял голову из‑за обыкновенной интрижки, а потом его жена умерла, и он не смог справиться с этим». Но как я могу передать тебе, как это было больно, как глупо и противно я себя чувствовал?… О господи, и во рту все еще больно!
– Хочешь еще льда?
– Нет. У меня уже зубы ноют от этого чертова льда. Все дело в женщинах, Шерон. Они не такие, как мужчины.
– Ага, ты это наконец понял.
Но Том не был расположен шутить. Откровенная сексуальность Шерон вносила путаницу в его представления о разнице между мужчиной и женщиной. Что касается мужской сексуальности, то, даже если ее и скрывали, она постоянно выскакивала на поверхность, а женская, пусть и не так уж отличавшаяся от мужской по своей сути, пряталась в укромном месте, в тени, и была более тщательно замаскирована. Исключения вроде Шерон встречались редко. Но по собственному, не столь уж богатому опыту он знал, что женщина, в которой разбужена страсть, гораздо настойчивее мужчины стремится добиться своего. Мужчины, плавающие у самой поверхности воды, время от времени выныривали на поверхность и снова с упоением погружались в волны. Женщины же забирались на самую глубину.
Том всосал через соломинку воздух, пустив булькающие пузыри на дно опустевшего стакана.
– Тебе этого не понять, – сказал он.
Шерон искоса взглянула на него и покачала головой.

23

Солнце медленно садилось за парковый павильон, и его видимая верхняя половинка была похожа на блестящий купол в каком‑то экзотическом сказочном городе. На густую траву легли тени уходящего лета. В воздухе витал осенний запах сырых зеленых листьев. Кейти и Майкл Энтони брели по аллее декоративно подстриженных деревьев. У розовых кустов возле детской площадки они остановились.
– Цветущие розы, – произнес Майкл. – Омар Хайям. Все это начинаешь замечать, когда у тебя впереди совсем нет времени.
– Можно взять вас под руку? – спросила Кейти.
Она взяла его под руку, и они пошли дальше.
– Я не осмеливался спросить вашего разрешения. Под руку. Господи! Знаете, мне не хочется мчаться в спортивном автомобиле по шоссе, прыгать с парашютом. Мне хочется самых простых вещей. Сидеть, чувствуя солнце у себя на лице; пить пиво с другом; ходить в прекрасный день по парку под руку с женщиной. Я очень вам благодарен. И поблагодарите от меня вашего мужа.
– Он хороший человек.
– А где он сейчас?
– У него назначена встреча.
– С кем?
– Он не сказал, с кем и где. Наши отношения в последнее время немного разладились.
– О, вы должны наладить их! Мне тоже надо было жениться. Я ужасно сглупил, став священником. Мне теперь кажется, что я прожил жизнь в противоречии с собственными наклонностями, и в конце концов это, наверное, и заставило меня взбунтоваться. Трудно сказать. Но мне надо было жениться, я уверен.
– В семейной жизни не одни лишь удовольствия, Майкл. Давайте сядем.
Они сели на скамейку, солнце грело их лица. Кейти по‑прежнему держала его под руку.
– Вы оставили церковь для того, чтобы напоследок все‑таки жениться?
– О нет. Слишком поздно. Я упустил свой шанс. Просто я больше не мог заставлять себя верить во все эти сказки. Всякие непорочные зачатия, черт бы их побрал, и прочую чушь. Прошу прощения, я только недавно обнаружил, что ругаться очень приятно, и не могу удержаться. Все это дребедень для детишек.
– Значит, вы не верите тому, что написано в Библии?
– А чему там верить? Ведь Иисус был женат. Он был раввином, а они должны были обязательно жениться. А ранние христиане выкинули это все из Писания. Иисус любил женщин, но нам, видите ли, нельзя.
– Как‑как?
– Да, Он любил женщин! В апокрифах описывается, как гневались Его последователи, когда Он публично поцеловал жену. Им не нравились эти объятия и поцелуи. Тем более с Магдалиной, Боже, будь милостив к ней. А как вы думаете, почему Он ждал, чтобы Его ученики ушли, прежде чем подошел к самаритянской проститутке у колодца? Да почитайте сами. Каждый раз, когда в Библии упоминается женщина у колодца, это символизирует плодовитость, секс. Это шаблон. Но они все это отрицают.
– У вас очень своеобразные взгляды.
– Своеобразные? – горько усмехнулся он. – Да нет, это говорилось еще бог знает когда. Но как священник, ты должен делать все возможное, чтобы уберечь догмы от посягательств.
– А на ком Иисус женился?
– Вы смеетесь надо мной?
– Нет.
– Кто же это мог быть, кроме Марии Магдалины? Она была служительницей в ханаанском храме, иудеи считали ее проституткой. Иисус обратил ее в свою веру и женился на ней. Об этом говорится у Иоанна во второй главе, только надо уметь читать между строк. Мария Магдалина была с ним все время. Помните сцену, когда воскресший Иисус является Марии у гроба, а она не узнает его? И неудивительно – это был не Он. Священники хотели, чтобы она признала за Иисуса его брата Иакова, и тогда он возглавил бы Церковь, но она отказалась. Вас это смущает? Там было еще не такое. Этот психопат Павел украл у Иисуса церковь. Но вам для сохранения душевного спокойствия лучше не думать об этом. Продолжайте верить в детские сказки.
– Теперь понятно, почему вы перестали верить в Бога.
– Нет, что вы! – Он коснулся ее руки. – Я никогда ни на секунду не терял веры в Бога. Просто я перестал читать эти дурацкие истории, черт бы их побрал. Я уже, кажется, говорил вам, что пристрастился к ругани?

24

Шерон обещала свозить Тома на Мертвое море, на археологические раскопки в Кумране и Масаде. На заднем сиденье автомобиля Том обнаружил шесть бутылок минеральной воды.
– Там жарко, – объяснила Шерон.
Они пересекли пустыню, опустив стекла и впуская жаркий сухой воздух в салон. Машина наполнилась запахом теплой пыли и придорожного шалфея. Том, прищурив глаза, рассматривал подернутые дымкой розовато‑лиловые горы с покатыми склонами, видневшиеся вдали под голубым небом.
В Масаде они вышли из машины, и Шерон указала на вершину. Перед ними возвышалась скала, похожая на сфинкса, по которой серпантином петляла тропа, но можно было подняться и по канатной дороге. По тропе брели два туриста с рюкзаками, напоминавшие двух жуков, поблескивавших своими щитками на солнце. Было уже жарко, и жара усиливалась. Оставшаяся позади иссохшая песчаная пустыня, в которой ветер соорудил из песка диковинные скульптуры в виде пирамид и конусов, блестела, как известь. На лбу Тома выступили капли пота.
– Поднимемся по канатной дороге? – спросил он с надеждой.
– Чем труднее путь, тем богаче опыт, – отозвалась Шерон назидательно. – Вода нам понадобится.
Она сунула три бутылки в рюкзак, и они начали восхождение. Шерон шла размеренным шагом. По пути Том стал рассказывать ей о том, как его ужалила пчела. Шерон остановилась, переводя дыхание, и сняла черные очки.
– То есть ты хочешь сказать, что галлюцинации у тебя не прекратились?
– Она такая же реальная, как и ты, когда появляется. – Том решил, что не будет ни скрывать правды, ни приукрашивать ее, ни извиняться. Они снова двинулись вперед. – Как только я приехал в Иерусалим, у меня в мозгу начало жужжать что‑то. Как пчела, между прочим. Потом это жужжание сменилось бормотанием. А теперь я слышу уже монологи. И все это происходит перед тем, как я засыпаю.
– И что же тебе говорят в этих монологах?
– Разное. И все на одну тему – о распятии Христа. Но какими‑то бессвязными кусками. Сплошная путаница.
Минут через двадцать позади была оставлена примерно треть пути. Том вынул бутылку воды и протянул ее Шерон. Оба с жадностью выпили.
– Я знаю, что ты думаешь.
– Слушай, прекрати, а?
– Знаю‑знаю. Ты вспоминаешь, что написано об этом в учебнике по психологии и в твоей программе консультаций. Так что там написано?
– Я не хочу оскорблять тебя, сводя твое поведение к параграфам учебника.
– Скажи мне просто, что ты об этом думаешь! – воскликнул он сердито, удивив ее. – Прямо и открыто. И сними темные очки. Я хочу видеть твои глаза.
– Ну хорошо. Ты слышал что‑нибудь об «иерусалимском синдроме»?
– Нет.
– Мне кажется, – сказала Шерон, присев на камень, – что после смерти Кейти у тебя наступил кризис. Эта твоя любовная история и вызванное ею чувство вины явились достаточно веской причиной, чтобы ты бросил работу и приехал сюда. Почему именно сюда? Во‑первых, здесь я, и это удобно. А также потому, что в центре твоей проблемы, вызванной этой страшной утратой, лежит твоя вера и чувство вины связано с ней. То, что произошло с тобой в Англии, нанесло удар по твоей вере, и отчасти ты приехал сюда для того, чтобы снова обрести ее. Но это не так‑то просто. В древних камнях и постройках веру не найдешь, вера гораздо глубже.
– Так‑так, продолжай.
– У тебя начинаются видения. Какая‑то женщина хочет что‑то сообщить тебе. Поверь мне, в Иерусалиме это случается не так уж редко. Люди самых разных конфессий приезжают сюда, и, если их ожидания не оправдываются, они порой начинают проецировать с: вой страхи вовне. Или сжигать мечети. Или стрелять в толпу. Полицейские, занимающиеся иностранцами, называют это, как и психиатры, «иерусалимским синдромом». Только на моей последней работе у меня было три таких случая. Твои галлюцинации, этот голос, эта женщина – фактически часть твоего внутреннего мира, которую ты проецируешь на светящийся экран Иерусалима. Да, у нее есть для тебя сообщения, это правда, и очень важные. Но это твоя внутренняя проблема – сообщения поступают от твоего бессознательного, «из глубины». Их нужно воспринимать очень серьезно. Они относятся к той части твоего внутреннего мира, от которой ты отгораживаешься, которую подавляешь. Если ты не интегрируешь эти две части своей личности, это может привести к ее разрушению, к шизофрении. Галлюцинации, о которых ты говорил, – люди, голоса – это классические симптомы подобного психоза. – Шерон опять надела очки. – Ты просил меня изложить мои взгляды, и я это сделала, вкратце.
– Наверное, я должен поблагодарить тебя за столь честный ответ, – спокойно отозвался Том.
– Он, конечно, похож на клинический диагноз, но я ведь всегда была предельно честна с тобой, разве не так? И к тому же я сама теперь не так уж безоговорочно верю во все это. Это то, чему меня учили, но, возможно, это неоправданная рационализация. Возможно, Ахмед, уверенный в существовании своих джиннов, прав ничуть не меньше.
Том мрачно сделал большой глоток из бутылки. Шерон подала ему руку, помогая подняться:
– Готов идти дальше?
Том шагал какое‑то время молча, размышляя об анализе, проведенном Шерон в соответствии с учебником. На плоской вершине скалы‑сфинкса они, тяжело дыша, остановились в том месте, где совершалось массовое самоубийство. Безжизненные сернистые воды Мертвого моря были подернуты дымкой. Пустынный ландшафт простирался рядом с ними, как скорпион, поджидающий добычу.
– А третью бутылку я принесла вот для этого, – сказала Шерон, выливая ее себе на голову.
Рассмеявшись, Том отнял у нее бутылку и полил себя остатками воды. Они стали бродить по руинам крепости. Том ожидал услышать эхо прошлых времен – крики людей, проклятия в адрес имперского Рима, – отголосок последнего сражения воинственного иудаизма, но в руинах царила полная тишина.
Вниз они спустились в вагончике канатной дороги.

Шерон запечатлела на фотопленке первое купание Тома в Мертвом море. Он специально для этой цели привез с собой газету, чтобы, как принято, читать ее, плавая на спине. Мертвая вода была вязкой, минеральные испарения раздражали глаза. Он зажмурился и расслабился.
И тут же та женщина, укутанная покрывалом, ринулась к нему, как хищная рыба. Он стал барахтаться и кое‑как поднялся на ноги.
– В чем дело? – засмеялась Шерон.
– Ни в чем. Просто я выхожу из воды.
Шерон отвела его в грязевые ванны. Она облепила его лицо и тело целебной грязью, и он оказался в черном грязевом коконе. Вибрирующее желтое солнце быстро превратило грязь в твердую серую корку. Теперь это был не Том, а какое‑то первобытное существо из далекого прошлого – гол ем.
Он, в свою очередь, тоже намазал жидкой грязью ее живот. Шерон при этом замерла, он на ощупь чувствовал это. Затем он втер грязь в ее лицо, шею и ноги.
– Перевернись, – сказал он деловито и, накидав кучу шоколадной грязи ей на спину, стал равномерно размазывать ее по спине и бедрам. Он воображал себя гончаром.
– Давай я намажу тебе спину, – предложила она.
Прикосновение ее пальцев порождало нежные волны, проникавшие до самых костей, и все его тело не пыхнуло под слоем шелковистой грязи. Ее измазанное лицо расплылось в улыбке, сверкая белыми зубами и белками глаз. Шерон перекинула через него ногу и мягко опустилась на его ягодицы. В первый момент он сжался, затем расслабился, чувствуя, что под покровом грязи у него начинается эрекция. Он не хотел, чтобы она это заметила.
Они сидели на берегу; грязь по мере высыхания меняла цвет с шоколадного на пепельно‑серый и сжималась, плотно обтягивая кожу. Том при этом испытывал примерно такие же ощущения, как при эрекции. Он пожалел, что на нем плавки, – хотелось более тесного контакта с грязью.
На пляже были душевые кабинки. Они в молчании тщательно смывали грязь, наблюдая друг за другом. Это был таинственный первобытный ритуал. Он чувствовал себя очищенным и обновленным, как будто на него натянули новую кожу и вдохнули новую жизнь. На пляже осталась изношенная, запачканная версия Тома, подобная мокрому купальному костюму, который следовало похоронить на дне грязевой ванны.
Затем они посетили археологические раскопки в Кумране, но усталость уже брала свое. Том не ходил, а вяло плавал в расслабляющей жаре.
– В течение многих лет полагали, что именно здесь ессеи писали эти Кумранские рукописи – и все потому, что нашли здесь чернильницу. А эти резервуары служили якобы бассейнами для ритуального омовения. Но теперь выяснилось, что здесь производились благовония. Вырученные деньги шли на вооружение зелотов, которые погибли в Масаде. Иначе говоря, здесь была фабрика по производству редкого ароматического бальзама.
Стоило ей произнести слово «бальзам», как на Тома повеяло пряным, пьянящим запахом. Ощущение было мимолетным, но очень сильным. В следующий момент запах исчез. Том внимательно оглядел руины. От земли поднимался жар. Вокруг были только сухие камни, мертвая тишина и запах нагретой пыли.
– В чем дело? – спросила Шерон.
– Она была здесь.
Шерон коснулась его руки:
– Пошли. Пора уже.
В Иерусалим они вернулись без сил. Шерон заварила кофе, но они не стали его пить. Скинув туфли, она повалилась на диван и почти сразу уснула. Том присоединился к ней. Когда он проснулся, в комнате было темно, Шерон рядом не было. Но тут она вышла из ванной в купальном халате, забралась на диван и, обхватив лицо Тома руками, поцеловала его.
– Не стоит, если ты не всерьез, – сказал он.
– Я всерьез.
Он распахнул ее халат и спустил его с плеч. Ее соски были как темные бутоны. Он прижал к ним губы. Она забралась рукой в его трусы, и от ее прикосновения его член сразу стал набухать. Она взвесила его на своей длинной узкой ладони. Дыхание ее было горячим, как воздух пустыни, она издавала густой мускусный запах, как какая‑нибудь редкая пряность на базаре.
Он стал целовать ее живот, но она остановила его:
– У меня месячные.
– Ну и что? – отозвался он. – Я не требую, чтобы ты принимала ради меня ритуальную ванну.
– Ты‑то не требуешь, но меня это останавливает.
– Это здоровая животворная кровь. Эти старые извращенцы‑пророки хотят, чтобы ты ненавидела себя, потому что ты женщина.
Он прижался к ней и проник языком ей в рот. Ее глаза в темноте были подобны черным озерам. Он засунул палец глубоко в ее тело, затем вытащил его и поднес к губам. В комнате расцвел ее аромат. Он ощущал его на своей руке – соленый минеральный запах, напоминающий об отложениях соли и ила на берегу Мертвого моря.
– Я сегодня весь день чувствовал, что влюбляюсь в тебя.
– Я знаю.
Подобно ему, она вложила палец себе во влагалище и смазала его член своей кровью, а затем ногтем прочертила кровавый круг вокруг его гениталий. Он опять поцеловал ее, она откинулась назад, полностью открывшись ему. Он легко скользнул в нее, и ее жар охватил его, как вспышка пламени. Он парил над крепостью на скале, а над сухими равнинами и водами Мертвого моря сверкали молнии. Она сказала ему как‑то, что это самая глубокая впадина на Земле. Когда он начал изливать семя, ему показалось, что он падает в эту самую глубокую впадину.
Уже после она включила лампу. Его член лежал на его бедре, как бездыханный солдат в шлеме, застреленный в лесу. Ее кровь высыхала на нем, приобретала цвет ржавчины. Наклонившись, она внимательно разглядывала ее, как будто это были руны или письмена с прорицаниями.
– Что ты там высматриваешь?
– Читаю будущее.
– Мне гадали на кофейной гуще, но это что‑то новенькое.
– А это что? Смотри, совсем как буква иврита.
Он посмотрел.
– Это «бет», – сказала она. – С этой буквы начинается Библия.
– Иди сюда, – сказал он. – Иди сюда.

25

– Он действительно очень приятный человек, – сказала Кейти. – Действительно очень приятный. Я рада, что согласилась встретиться с ним.
– О чем вы разговаривали? – спросил Том.
– О Библии. Он ненавидит апостола Павла и обожает Марию Магдалину. Он страшно критиковал Евангелие, пока мы гуляли. И не то чтобы он сам этого хотел, я подначивала его.
– По‑моему, ему не требуется никакой подначки. Он ораторствовал по этому поводу, когда мы впервые с мим встретились. Вы договорились увидеться еще раз?
– Нет. Я предлагала, но он отказался. Он сказал, что, если мы встретимся еще раз, он влюбится в меня и это будет для него мучением. Одного дня в парке для него достаточно, чтобы чувствовать себя счастливым.
– А ты? Влюбилась бы в него?
– Нет. Я уже сделала свой выбор и не хочу менять решение.
Том хмыкнул. Это взбесило ее. Она вскочила и ударила его в грудь кулаком.
– Да знаешь ли ты, что значит для меня наш брак? – вскричала она. – Ты знаешь, чем он для меня является? Что я испытываю, когда думаю, что он кончается? Ты имеешь представление о том, что я чувствую? Ты знаешь, что я просто задыхаюсь? Я задыхаюсь, задыхаюсь, задыхаюсь!

26

Ну вот, она опять доигралась. Утром, по дороге на работу, Шерон, по своему обыкновению, размышляла, правильно ли она поступила. С того самого момента, как Том объявился в Иерусалиме, она страстно убеждала себя, что должна избегать этого дополнительного осложнения. Ее личная жизнь представляла собой бесконечную смену опекаемых ею страдальцев. Она привязывалась к ходячим несчастным больным. Ее тянуло к ним. Она работала с ними и влюблялась в них. И даже если она не была влюблена по‑настоящему, как в Тома, иногда в конце концов она спала с ними.
– Хватит уже спать с мужчинами только потому, что тебе их жалко! – урезонивала она себя. Затем, чтобы заглушить голос внутреннего надзирателя, она включила радио.
А старина Том был совсем плох. Весь напряжен, и, похоже, галлюцинаций и бреда у него было побольше, чем у иных алкоголичек и наркоманок, которых она лечила в центре. Но Том и Шерон были старыми друзьями, причем такими, какими, по мнению здравомыслящих людей, мужчина и женщина быть не могут. К тому же она чувствовала себя обязанной памяти Кейти, а Кейти в целом одобрила бы то, что случилось этой ночью.
Опыт психотерапевтической работы говорил ей, что она может помочь Тому. Но она не знала точно, была ли причиной его болезни неспособность справиться с утратой Кейти, или то, что случилось с ним в школе, или, возможно, и то и другое вместе. Но в любом случае она могла помочь ему. У нее было два пути, каждый по‑своему эффективный. Первый – это в течение долгих часов беседовать с ним, внимательно выслушивая, помогая ему понять его проблемы, восстанавливая его уверенность в себе, успокаивая и возвращая позитивное восприятие жизни. А второй позволял достичь тех же результатов, устроив «короткое замыкание» – без лишних разговоров затащив его в постель.
Так, может быть, она была права, избрав второй путь? Жизнь, в конце концов, коротка.
Кейти всегда говорила то же самое: «Жизнь быстролетна. Я люблю эту быстро ускользающую жизнь». Это было лейтмотивом ее существования, ее девизом. И ее эпитафией. Можно подумать, что она все предвидела.
А что, если она действительно предвидела свою судьбу? Или просто случайно угадала?
Незадолго до отъезда в Израиль Шерон проезжала через их городок и решила заехать к Тому и Кейти без приглашения. В тот момент, когда она с бутылкой «Фраскати» стояла у их дверей и собиралась нажать кнопку звонка, дверь распахнулась и вышел Том. В руках у него был длинный кожаный чехол.
– Что это?
– Бильярдный кий. По четвергам у нас с ребятами игра.
– Но он может ее пропустить, – сказала появившаяся у него за спиной Кейти. Она поцеловала Шерон и взяла у нее бутылку.
– Да, вполне могу.
– Не стоит. Иди скрести вместе со своими мальчиками кий над зеленым сукном, а я останусь с Кейти. Вы не против, если я у вас переночую? Увидимся позже, Том.
Женщины очень неплохо провели вечер, болтая, сплетничая и хохоча. Кейти всегда умела рассмешить Шерон. Когда бутылка кончилась, они сходили за следующей в азиатский магазинчик на углу и решили заодно взять какой‑нибудь из продававшихся там же видеофильмов.
Кейти кивнула на секцию порнографии.
– Том стал в последнее время брать напрокат вот это, – сказала она печально. – Думает, что я об этом не знаю.
Шерон вытащила кассету с фильмом «Глубокая задница».
– Давай возьмем это. Посмотрим, на чем он тащится.
Вернувшись домой, они выпили еще вина и покурили травку, которая была у Шерон с собой в маленьком пластиковом мешочке. Том обычно ничего не говорил, когда Кейти баловалась легкими наркотиками, но недовольно хмурился, так что у нее лишь изредка появлялась возможность отвести душу, вспомнив студенческие забавы. Затем они поставили кассету и битый час язвили по поводу примитивной работы актеров, стонавших как‑то по‑марсиански. В конце концов Шерон выключила видеомагнитофон.
– Может быть, именно это ему и нужно? – заметила Кейти. – Трое в постели.
– Ты что, приглашаешь? – откликнулась Шерон. Это была шутка, однако она чувствовала, что Кейти находится в каком‑то странном настроении.
– Нет, – ответила Кейти. – Я не могу ни с кем его делить. Даже с тобой, дорогая Шерон, даже с тобой.
– А когда он будет стареньким и седым?
– Тогда меня тут уже не будет.
– Как это понимать?
– Я не доживу до сорока. Я это всегда знала. Сорок – предел для меня.
– Не говори ерунды! – бросила Шерон. Однако, внимательно посмотрев на Кейти, затягивавшуюся остатками косяка, она поняла, что та абсолютно серьезна.
– Меня предупредили.
– Предупредили? Врачи?
– Нет, не врачи. Это был незнакомый мужчина. Он появился на улице и хотел взять меня за руку. Затем он ушел, но я встретила его еще раз. Тебе никогда не приходило в голову, что некоторые люди на улице – на самом деле вовсе не люди, а призраки?
– Кейти, ты меня пугаешь.
– Прости. Забудь о том, что я сказала. И пожалуйста, не говори об этом Тому.
Как Шерон ни приставала к ней, Кейти не хотела больше распространяться на эту тему и отшучивалась. Но затем они снова развеселились и к тому моменту, когда вернулся Том, были в совершенно невменяемом состоянии. Безуспешно попытавшись добиться от них какого‑нибудь вразумительного объяснения, он попрощался и ушел спать.
В тот день она видела Кейти в последний раз.

И вот теперь Шерон разделила с ней Тома – при обстоятельствах, которые невозможно было предугадать. Она была уверена, что если бы Кейти видела, в каком он состоянии, то простила бы Шерон и даже благословила ее. Миновав Сион и проезжая по улице Хативат, она бросила взгляд на городскую стену, где на фоне синего неба маячили силуэты трех солдат с болтающимися на ремнях «узи». Порой у нее возникало ощущение, что она ездит по краю воронки действующего вулкана, который вот‑вот начнет изрыгать огонь и выплевывать магму с плавящимися осколками породы. Наиболее крупные осколки выбрасывались из самой глубины жерла и, дымясь, застывали в виде религиозных учений. Но иногда они трескались и рассыпались одиночными актами насилия. Во всем была виновата жара. Шерон воспринимала Иерусалим, прообраз всех городов мира, как некий источник яростной энергии. Ох уж этот Иерусалим! Она чувствовала, что прожила в нем уже слишком долго.
Когда она свернула у Яффских ворот, в приемнике, транслировавшем джаз, возникли помехи, звук то исчезал, то снова появлялся. Шум и треск заглушали музыку. Шерон покрутила ручку настройки, но это не помогло. И вдруг небо впереди нее прогнулось, словно на него давила огромная тяжесть, и стало складываться. Разинув рот от изумления, она нажала на тормоза; колеса взвизгнули, зацепившись о сухой раскаленный поребрик. Машину затрясло и развернуло почти поперек улицы. В приемнике что‑то щелкнуло, помехи прекратились, и внятный женский голос наполнил эфир: «Я задыхаюсь, задыхаюсь, задыхаюсь… Мне нечем дышать…»
Голос затих, вновь сменившись треском помех, а затем и меланхоличным саксофоном. Шерон посмотрела на небо – оно приняло свой нормальный вид. Позади нее сердито сигналили автомобили.

– Вид у тебя хуже некуда, – заявила Тоби, когда Шерон влетела в приемную на Бет‑Хакерем.
Она держала в руках губку и пластиковую бутылку с распылителем. Хотя Тоби руководила реабилитационным центром, она собственноручно мыла и чистила окна, меняла перегоревшие лампочки и носила в сумочке набор отверток. Ей исполнилось семьдесят лет; она была основателем центра, психологом‑фрейдистом и в те моменты, когда не занималась руководящей работой или уборкой, – хорошим другом.
– И тебе следовало быть здесь еще полчаса назад, – добавила она.
– У меня произошла неприятность, – ответила Шерон.
Тоби развела руки в стороны:
– Это можешь мне не говорить. Переживай свои кризисы, приходи на полчаса позже. Только тут с утра сидит твоя старая подруга Кристина, вся в «белом тумане», и безостановочно повторяет твое имя. Может, мне поговорить с ней? Вдруг что‑нибудь получится?
«Белый туман» означал на их жаргоне серьезное психическое расстройство. Кристина была их бывшей пациенткой, которая прониклась особым доверием к Шерон.
– Когда она пришла? В каком она виде?
– В каком виде? В голом, дорогуша. Она появилась здесь с первыми лучами солнца абсолютно голая.
– Иду прямо к ней.
– Поосторожней там – все‑таки «белый туман». И не забудь, что через час у нас совещание персонала.
Шерон зашла в помещение, называвшееся «комнатой белого тумана». Перед входом в нее полагалось снимать обувь. Здесь работали с клиентами в случае обострения болезни, и потому стены были звуконепроницаемыми, на полу лежали ковры, мебель была мягкая. В этой комнате орали, вопили и рыдали. Ею пользовались не очень часто, – для большинства женщин, пристрастившихся к бутылке или наркотикам, реабилитация была длительной и рутинной работой. Однако время от времени ту или иную пациентку окутывал «белый туман».
Кристина сидела на полу, закутавшись в белый купальный халат реабилитационного центра. Ее длинные черные волосы ниспадали на лицо. Сквозь висящие пряди проглядывала розовая припухлость вокруг глаз. Шерон подошла и села рядом с ней.
– Привет, сестренка, – спокойно произнесла она.
Никакого ответа. Шерон отвела назад закрывавшие глаза пряди.
– Почему ты пришла сюда голой? – спросила она ровным тоном. – Что за идея?
– Я тебе не сестренка, – ответила Кристина, отворачиваясь.
– Ну, не сестренка так не сестренка.
– Где ты была? Где ты была, когда я пришла сюда?
– Я же не живу здесь, Кристина, не провожу здесь все свое время. У меня, знаешь ли, есть дом, есть личная жизнь.
Впервые Кристина попала в их центр после того, как ее судили за употребление наркотиков. Они отучили ее от героина с помощью метадона, но выяснилось, что без метадона она не могла обходиться. В центре она привязалась к Шерон, и им удалось избавиться и от метадона, но вскоре после этого ее опять привезли как пристрастившуюся к барбитуратам. Кропотливо работая с Кристиной, Шерон опять подлечила ее, но та снова вернулась, на этот раз алкоголичкой. Каждое «излечение» оборачивалось лишь сменой пристрастия. В Кристине была какая‑то пустота, настоятельно требовавшая, чтобы ее непрерывно заполняли. В конце концов, в результате многочисленных обстоятельных бесед, неукоснительного соблюдения режима и всех необходимых процедур, Кристина объявила, что она очистилась от скверны, восстановила свою цельность и нашла себя – в религии.
Шерон помнила, какое выражение было у Тоби, когда Кристина сообщила им эту добрую весть. Под маской наигранного оптимизма на лице Тоби читалась та же тревога, какая владела и Шерон.
– Это замечательно, дорогая. А в какой религии?
– Я адвентистка.
Шерон прикусила губу. Тоби была опытнее и быстрее пришла в себя. Она расцеловала Кристину, затем они помогли ей собрать вещи и, после небольшого прощального ужина с участием персонала и живущих В центре клиенток, проводили ее.
– Три месяца, – прошептала Шерон, глядя вслед Кристине, удаляющейся со своим чемоданом.
– Меньше, – отозвалась Тоби. – Меньше.
Она была права. Прошло два месяца, и Кристина снова была с ними. Лечение можно было начинать с начала.
– Кристина, ты не скажешь мне, почему вернулась сюда?
– Ша‑на‑на‑на‑на, ша‑на‑на‑на.
Это была ее излюбленная уловка – напевать какой‑нибудь популярный мотивчик. Легкий щит, пробить который часто было невозможно. Шерон вздохнула. Все это было хорошо знакомо ей, от начала и до конца.
– Прости, у меня нет времени слушать твое пение. Мне оно надоело.
– Ша‑на‑на‑на. ША‑НА‑НА, на‑на‑на.
– Помолчи, Кристина.
– Ша‑на‑на‑на. Хочешь знать, как они сделали это? Как они сделали это? Сделали это? Сделали‑сделали. Сде‑сде‑сде‑сделали?
– Что сделали? Кто и что сделал? Слушай, мне пора идти на совещание.
Кристина улыбнулась, закрыв глаза и покачивая головой в такт звучавшему у нее в голове мотиву.
– Сделали‑сделали, сделали. Сде‑сде‑сде‑сделали. – Неожиданно ее лицо приняло злобное выражение. – Перебили его чертовы голени! ПЕРЕБИЛИ ЕГО ЧЕРТОВЫ КОСТИ! – В следующее мгновение она опять улыбалась, напевая. – Сделали, сде‑сде‑сде‑сделали…
– Кто перебил голени? Кому?
– Именно так они это сделали. А ты где была? Я пришла, а тебя не было. Я искала тебя, Шерон. А, из‑за тебя я упала и разбилась. Ты сказала: «Прыгай, я тебя поймаю», а сама не поймала.
Шерон издала тяжкий вздох. Ей часто приходилось иметь дело с женщинами в таком состоянии, Кристина не была исключением. И каждый раз понять их бред представлялось невозможным. Иногда ей казалось, что она больше не выдержит. Ей хотелось сказать Кристине: «Знаешь что, иди и подыхай. Я делаю для тебя все что могу, а ты снова и снова возвращаешься сюда, и порой в еще более плачевном состоянии, чем раньше. Некоторым людям я могу помочь, а тебе – не могу. Чего ради я буду тратить время на безнадежных больных?»
Но затем она смягчилась и снова поправила свисающие на лицо волосы Кристины:
– Не знаю, где именно блуждает сейчас твой разум, крошка, но где‑то очень далеко.
Кристина высморкалась и, придвинувшись к Шерон, положила голову ей на плечо. Шерон успокаивающе обняла женщину, и та тихо заплакала.

27

–Я задыхаюсь, задыхаюсь, задыхаюсь. Мне нечем дышать, потому что ОН задыхается.

28

С какой стати ему браться за работу? За работу, за которую ему не заплатят? Ну ладно, он только бросит взгляд. Может, ему повезет. Чертовы свитки. В этих рукописях ни слова правды. Все лгут. Писатели, редакторы и издатели – все эти бумагомаратели, которые одной рукой пишут что ни попадя, а другой перекатывают свои яйца. Посмотрим, что они тут насочиняли?
Ахмед любил в работе порядок. Он развернул свиток на чистом, без единого пятнышка письменном столе и разложил вокруг чехол для очков, ручки, остро заточенные карандаши и прочие письменные принадлежности – подобно тому, как накрывают стол для банкета. Его письменный стол был островком порядка в той круговерти, в которую превратили его жизнь джинны и гашиш. Это был алтарь, святилище и убежище.
Взяв большое увеличительное стекло, он прежде всего рассмотрел тыльную сторону левой руки, чтобы проверить, не перестала ли она дрожать после очередного ночного сражения с джиннией. Не перестала. Увеличенное изображение его левой руки вызвало у него отвращение. Ногти желтоватого оттенка потрескались и были обкусаны; кончики пальцев были окрашены никотином в цвет полированного дуба; суставы пальцев покраснели и распухли, как после кулачного боя; черные волоски на руке стояли дыбом. Не может ли человек постепенно сам превратиться в джинна? Он в задумчивости опустил руку, и внимание его переключилось на лежащий на столе манускрипт.
«Вонючий манускрипт, – подумал он, – и ничего за него не заплатят. Делаю это исключительно потому, что мечтаю провести ночь с этой восхитительной еврейской девицей, ради которой я с радостью отдал бы жизнь, спрыгнув с одной из башен Масады, если бы получил при падении ее ароматный поцелуй. Девка! Господи, я готов любить тебя вечно, а ты вместо этого приводишь ко мне англичанина с его истлевшими бумажками! Спираль букв, исчезающая в темной дыре, как в женском влагалище! Шерон, неужели ты не видишь, неужели ты не понимаешь, что, если бы ты оказалась в моей постели, тогда эта проклятая джинния, возможно, оставила бы меня в покое? Нет, это безнадежно. Надо покурить, прежде чем браться за эти свитки».
Ахмед встал из‑за стола, с удивительной скоростью свернул две аккуратные сигаретки и раскурил одну из них. Другую он положил рядом с письменными принадлежностями, как один из рабочих инструментов. Выпустив из носа большое облако голубого дыма, он снова сел за стол.
Пристроив на носу очки в черепаховой оправе, он стал просматривать одну из спиралей, начиная с наружного хвоста. Через пару минут сердце его упало.
«Родословная! Ни за что не стал бы заниматься этим, если бы не несбыточная мечта раздвинуть когда‑нибудь твои ноги на каком‑нибудь волшебном ковре! Ненавистная и безупречно прекрасная мать всех потаскух!»
У Ахмеда был некоторый опыт в чтении древних манускриптов, как копий, так и оригиналов, – по крайней мере, достаточный для того, чтобы проникнуться убеждением, что большинство их не представляют никакого интереса. Многие содержали дотошные инструкции по перестройке храма или занудные родословные, начинающиеся и кончающиеся не имеющими абсолютно никакого исторического значения личностями. Именно такой, судя по всему, и была лежащая перед ним рукопись.
Ученый‑араб обладал также кое‑какими знаниями по палеографии и умел датировать рукопись по начертанию букв. Написание букв иврита в первых по времени Кумранских рукописях отличалось от алфавита последних. Тот манускрипт, что был перед ним, явно относился к позднему периоду и был написан – или переписан – во времена Ирода. Возможно, это был один из последних документов, написанных в Кумране перед осадой Масады, или копия более старого манускрипта.
Взяв увеличительное стекло, Ахмед стал рассматривать строчку букв в самом центре спирали. Буквы здесь были невероятно маленькими, и разобрать, что написано, было почти невозможно. Ахмед с досадой отложил увеличительное стекло в сторону.
– Шерон, – произнес он. – О Шерон! Я умираю от любви.

29

Голос оборвался, перестал звучать. Взволнованный, сбивчивый рассказ прекратился. Голос неожиданно затих на словах: «Я задыхаюсь… Мне нечем дышать». Что его остановило?
Ему снился кошмар, в котором он сам задыхался. Огромная тяжесть давила ему на грудь. Когда он выбрался из глубин сна на поверхность, оказалось, что чей‑то голос жалуется на невозможность дышать.
Тот самый голос, то чье‑то невидимое присутствие, которое преследовало его с тех пор, как он приехал в Иерусалим. Каждый день где‑то в уголке его сознания он слышал этот шепот, исходивший неизвестно откуда. Он не звучал постоянно, но выжидал подходящий момент, чтобы продолжить свое повествование с того самого места, на котором остановился в прошлый раз. И вот теперь он смолк так же загадочно, как и появился. Только что он гудел где‑то у порога слышимости, как испорченный радиоприемник, а затем его резко выключили.
Он не хотел впутывать Шерон во все это, он вовсе не для этого приехал в Иерусалим. Это ничего не могло дать. Он испытывал смутное чувство вины перед ней, потому что не понимал, чего она от него ожидает. Он надеялся, что не принесет ей разочарования. А тут еще Кейти. Смешно, казалось бы, но все время у него в душе присутствовал образ Кейти, смотревшей на них откуда‑то сверху, наблюдавшей за тем, как они занимаются любовью, и хладнокровно оценивавшей его успехи в этом деле. Интересно, думал Том, а если бы умер он, а не Кейти, что он предпочел бы – чтобы она нашла утешение в объятиях близкого друга или же незнакомого ему человека? Ответ был однозначный: он предпочел бы того, кто был бы искренен.
Шерон ушла на работу, но его все еще окутывал ее острый запах. На своих пальцах он чувствовал ее возбуждающий аромат.
Что люди ищут в сексе? Ответ не так прост, как кажется на первый взгляд. В сексе было нечто помимо того, что могут предложить профессионалки; перепихнуться с проституткой – это всего‑навсего почесать нос, если чешется. А ведь существует неутолимый голод, страстное желание пережить в объятиях другого момент преодоления всякого земного притяжения. Это всегда бывает даром одного человека другому и ничем иным не может быть. Тебе могут подарить этот момент, а могут и отказать в нем; его можно даже симулировать, но невозможно купить за деньги.
Это было природное волшебство, обыкновенное человеческое чудо. Религия всегда стремилась наполнить этот миг своим особенным смыслом, но ей никогда это не удавалось. Ни одной из религий, нигде.
Великие семитские религии пытались вытеснить его из сознания, обвиняя его (а на самом деле собственное восприятие) в греховности и развращенности; они пытались управлять им, введя нравственную цензуру; они пытались подавить его, говоря, что его пугающая магия обладает разрушительной силой.
Их доводы были просты: секс – порождение дьявола, и, стало быть, женщина – «скудельный сосуд», в который могут вселяться демоны. Поскольку правила устанавливали мужчины, им это представлялось логичным.
Тому были хорошо известны эти демоны и их повадки. Он нюхал свои пальцы, которые еще пощипывало от морских запахов Шерон, и воспоминания слетались на эти запахи, как ангелы или как демоны.
После разговора со школьником, писавшим на доске непристойности, Том стал обращать внимание на девочку, которую тот ревновал. Он замечал, как она следит за каждым его движением, ловит каждое его слово, краснеет, когда он к ней обращается, и съеживается от малейшего замечания.
В свои пятнадцать лет она была вся, до последней ресницы, подобна прекрасному шелковистому цветку. Ее бронзовые волосы отбрасывали блики; ее лицо мягко светилось изнутри, как спелое яблоко. Он понимал мальчика, сходившего из‑за нее с ума, – это было неудивительно. Она всегда садилась за первую парту, прямо под носом у Тома; на ней была накрахмаленная белая блузка, демонстрировавшая очертания ее юной груди. Над левой грудью пламенела кроваво‑красная роза – школьная эмблема. Том вспомнил, как однажды, рассказывая классу о чем‑то, он отвлекся, зачарованный этой эмблемой на ее груди, и сбился, потеряв на миг нить своего повествования.
Она заметила это и улыбнулась ему. Это была ее маленькая победа. Он не ответил на ее улыбку.
Девочки в этом возрасте обладали какой‑то таинственной притягательной силой. Неудивительно, что взрослые женщины ненавидели мужчин, падких на молоденьких девушек, – а таких было немало. Но после восемнадцати лет этого необыкновенного цветения их сияние начинало блекнуть. Общество, откладывая женскую сексуальную активность на годы психологической зрелости, приходило в противоречие с природой, приурочившей пик женской репродуктивной способности к школьному возрасту. Это страшно обедняло женщин, думал Том, гораздо больше, чем мужчин. Он видел, как была озабочена этим Кейти, с ее косметикой, кремами и режимом. Он‑то всегда убеждал ее, что это не имеет значения, что их отношения от этого не зависят. Он был уверен, что говорит сущую правду, абсолютно уверен.
Он смотрел на ноги этой девушки, когда она выходила из класса вместе с подругами. Некоторые из них, одетые в невзрачную школьную форму, были сиренами. Эти провокационные короткие юбки. Черные колготки, шелестящие в коридорах. Начищенные до блеска туфельки. Высокие каблуки. Накрашенные ногти. Вытянутые шеи. Груди. Сердца, бьющиеся под белым накрахмаленным полотном и розой, истекающей кровью. И благоухание чистоты и невинности, которое, подобно опийному маку, наполняло воздух дикими феромонами.
Таинственная привлекательная сила? Ничего в ней не было таинственного.
«Прекрати, – приказал себе Том, когда класс опустел. – Просто прекрати». Фантазии, связанные со школьницами, посещали учителей мужского пола. Некоторые удовлетворяли их, другие пресекали. Вопрос решался очень просто. Девочкам было всего четырнадцать‑пятнадцать лет, и подобные фантазии были отвратительными, нечистыми, неправильными.
Но избавиться от них было невозможно.

30

Записанный на пленку призыв на дневную молитву вибрировал на пропеченных крышах зданий, когда Том пробирался узкими улочками мусульманского квартала. Улочки пропахли гниющими фруктами, пряностями, горячей пылью. Первые тени начинали отделяться от стен и порогов, разливаясь по земле, подобно жидкой эктоплазме. Том помнил дорогу и без груда нашел нужный дом. Он не сказал Шерон, что идет сюда.
Он позвонил в звонок и стал ждать. Но тут он вспомнил, что говорила Шерон, и позвонил еще три раза. В окне над ним появилась встрепанная черная голова. На него уставилась пара налитых кровью глаз, явно не узнававших его. Затем в пыль у его ног упала связка ключей, и голова исчезла.
Том поднялся по каменным ступеням. Дверь наверху была раскрыта. На пороге он задержался.
– Заходите, – произнес Ахмед с некоторым сомнением в голосе и почесал голову. Он был в белом халате, босиком. – Сидите, пока я приготовлю чай.
Том опустился на одну из подушек у стены и ми‑пут двадцать разглядывал драпировки, развешанные на стенах. Было похоже, что хозяин забыл о нем. Но наконец он появился с мятным чаем и какими‑то маленькими пирожными и печеньем.
– Пожалуйста, простите мне мой вид и некоторую скованность в движениях, – сказал он. – Сегодня ночью у меня была схватка с джиннией, одна из самых тяжелых за все время. В городе творилось черт‑те что. Она вконец распоясалась, и мне с трудом удалось хоть как‑нибудь утихомирить ее. Я почти не сомкнул глаз.
Говоря это, Ахмед отчаянно зевал и раздраженно жестикулировал. Том был не в состоянии более или менее осмысленно реагировать на эти жалобы. Ахмед отзывался о своих демонах, как о каких‑нибудь неблагоприятных погодных условиях, но вид у него при этом был такой, будто он действительно всю ночь дрался со вполне реальным и не хилым противником.
– А она что, одна приходит? – спросил Том, чувствуя себя довольно глупо.
Ахмед уставился на него, словно удивляясь тому, что кого‑то всерьез интересуют его враги. Том глотнул прекрасный чай с мятой – отчасти для того, чтобы увернуться от пристального взгляда.
– Ну да. Сначала, конечно, она одна, потом она делится, и получаются семеро, каждая из них опять делится, и так до тех пор, пока мне не удается остановить их.
Ахмед встал, взял резную деревянную шкатулку и снова сел. Том подумал, что он хочет показать ему что‑то, хранящееся в шкатулке, но араб просто достал из нее пакетик с гашишем и бумагу для самокруток. Умело свернув одну, он предложил ее англичанину, а когда тот отказался, раскурил ее сам.
– Самый верный способ воспрепятствовать их размножению, вы согласны? – спросил Ахмед.
– Да‑да, разумеется.
– Этой ночью, Том, она явилась с головой бабуина, – хотела обмануть меня.
– Вы запомнили мое имя?
– Я не забываю приятных людей. И еще я хочу заметить, что мне нравится, как вы краснеете и как Вьете чай. А им я сказал прямо: «Не думайте, что вам удастся издеваться надо мной, притворившись стадом мартышек. Либо мы воюем, как люди, либо никакой схватки не будет». Такие доводы на них действуют.
– Вот как?
– О да. Им нет никакого интереса в том, чтобы вы сразу сдались. Им надо, чтобы вы сразились с ними, иначе они умирают.
Том был сбит с толку.
– Но разве это не то, что вам нужно?
Ахмед затянулся от души и выпустил тонкую длинную струю голубого дыма. Он бросил на Тома такой взгляд, словно ему было немного жаль англичанина.
– Свитки. Вы пришли из‑за них. Вы хотите знать, что я выяснил?
– Да. Я хотел спросить, как движется дело. Меня очень интересует, что там написано.
Это была ложь, по крайней мере отчасти. Тома, конечно, в какой‑то степени интересовало содержание рукописей, но это был лишь предлог для сегодняшнего визита к Ахмеду.
– Итак, свитки, – кивнул Ахмед. – Да, свитки. Они оказались очень любопытными.
– Правда? В каком отношении?
Ахмед глубоко задумался.
– В том, что они необычны, – ответил он. – И с трудом поддаются переводу. Настоящая головная боль, честное слово. Так что это медленная работа. Но в один из ближайших дней я разложу вам все по полочкам. – Ахмед улыбнулся тонкими губами. Том понял, что он врет без зазрения совести. Хорошо, если он вообще заглянул в манускрипт.
– Я рад, что дело успешно продвигается, – сказал Том.
– Да, успешно, но медленно.
– Шерон говорит, что у вас первоклассные мозги.
Ахмед иронически поклонился на восточный манер:
– И еще я очень сексуален.
– Я не пытаюсь польстить вам, чтобы вы побыстрее работали над переводом. Я понимаю, что вы меня в этом подозреваете.
Это, похоже, произвело впечатление на Ахмеда.
– У вас хорошо развита интуиция. Вы думаете, как араб… Слушайте, я только сейчас это заметил.
– Что?
Ахмед вперил взгляд куда‑то чуть выше плеча Тома.
– Ваша джинния. Она оставила вас.
– Правда?
– Да, оставила. Я и забыл о ней. Когда вы были здесь в прошлый раз, она сидела у вас на шее. Как вам удалось от нее избавиться?
– Понятия не имею.
Ахмед вздохнул:
– Если вы не знаете, значит, она непременно вернется.
Том пришел к Ахмеду как раз для того, чтобы поговорить о джиннах. Он надеялся, что свитки будут удобным предлогом для визита, и был приятно удивлен, когда араб сам поднял вопрос о его джиннии. Тому хотелось узнать о ней побольше, и он попросил Ахмеда описать, кого он видел.
– Вряд ли стоит описывать вашу джиннию. Ничего хорошего в этом нет, – нахмурился тот.
– Почему?
Ахмед пожал плечами:
– Потому что, когда о них говорят, это добавляет им силы. Они украшают себя словами, как перьями. Вы спите с Шерон?
– Нет. А каким образом это добавляет им силы?
– Вы заходили когда‑нибудь в мечеть? Там запрещено изображать животных, пророков и даже простых смертных. Считается, что только Аллах имеет право создавать изображения. В Коране также написано, что мы не должны говорить о джиннах, духах и демонах, чтобы тем самым не разбудить их и не накликать их на свою голову. Почему вы солгали мне о Шерон?
– Не знаю, просто так. А какая разница – говорить о джиннах или не говорить, если они уже прицепились?
– Итак, вы ее любовник.
– Пожалуйста, расскажите мне, что вы видели.
– Я видел, что джинния прицепилась к вам и висела у вас на шее, как труп, который никак не стряхнуть.
– А как джинны прицепляются к человеку?
– Они сидят на дереве и ждут. А когда вы проходите под деревом, они прыгают на вас.
– А где было мое дерево? В Англии или здесь?
– Не будьте дураком. Они прыгают с Древа Жизни.
– Она была молодой или старой?
– Не могу вам передать, как я желаю эту женщину. Нет, я думаю, вы лжете. Так это правда или нет? Вы с ней любовники?
– Ну…
Ахмед застонал и схватился за голову. Когда он отнял руки, по щекам его текли слезы. Затем он рассмеялся:
– Вечно кто‑нибудь крадет ее у меня!
– Вы были ее любовником?
– Был бы, если бы вы ее не украли.
Том подозревал, что Ахмед издевается над ним и ломает комедию.
– Расскажите мне еще что‑нибудь о моей джиннии.
– О'кей. У вас на шее висела женщина. Очень старая женщина, притворявшаяся молодой. А может, как раз наоборот. Кто их разберет? Возможно, это была арабская женщина. А может, и нет. Но она умеет говорить на многих языках: арамейском, древнееврейском, греческом, латинском. Она утверждает, что знала Иисуса Христа.
Том похолодел. К горлу подступила тошнота.
– Да, – кивнул Ахмед, вдруг помрачнев. – Я видел ее. Теперь вы видите, что Ахмед не свихнувшийся наркоман. Джинны существуют в действительности, поверьте мне.
– Мне надо было это выяснить. Простите, что сомневался в ваших словах.
Настроение Ахмеда изменилось. Если раньше он, возможно, отчасти разыгрывал Тома, то теперь вид у него был довольно кислый, взгляд затуманился.
– Не вы первый. Но не все можно объяснить с помощью этой окаянной ослиной психологии Шерон.
– Она и сама признает это. Но что еще вы можете сказать об этой женщине? Вы знаете, кто она?
– Нет, не знаю. Это вы ее знаете. Я рассказал вам все, что видел, больше ничего не могу сказать.
– Расскажите тогда о ваших джиннах.
– С какой стати? Вы приходите сюда, и вам даже нечем заплатить мне. Как большинство туристов, вы приехали в Иерусалим, чтобы увидеть и услышать все, что можно. Почему это я должен раскрывать перед холодным англичанином тайны своего сердца? Почему, черт побери?
– Потому что вы добрый человек и, когда видите, что кто‑то страдает, стараетесь помочь ему.
– Да, это правда. Я вижу, что вы страдаете. Но почему я должен протягивать вам руку? Разве вы протягиваете мне свою?
Том не вполне понимал, что он имеет в виду. Может быть, намекал, что Том должен ему заплатить? В этом угрюмом настроении Ахмед выглядел более старым, это был уже не балагурящий араб, а грозный, непредсказуемый и даже немного опасный человек.
– Нет‑нет, это не то, что вы думаете, – мотнул головой Ахмед. – Говоря «протянуть руку», я имею в виду другое.
– Но что я могу дать вам?
– Я оказал вам доверие. Окажите доверие и вы. Я открою вам свою тайну. Сделайте то же самое.
– Но у меня нет никакой тайны.
– Тогда допивайте чай, пожмем друг другу руки и простимся.
– Подождите. У меня действительно есть тайна.
– Я знал, что должна быть. – Ахмед свернул еще одну сигарету с гашишем и, раскурив ее, стал ждать, когда Том начнет.
– Вы, наверное, не увидите в этом никакого смысла, и выглядит это действительно по‑дурацки. Я хочу рассказать вам, почему я бросил преподавательскую работу в Англии. Я никому об этом не рассказывал – даже Шерон.
Ахмед выслушал историю об уходе Тома из школы внимательно, ни разу не прервав его. Закончив свой рассказ, Том издал глубокий вздох. Араб задумчиво покивал, затем изложил свои соображения:
– Это и есть то дерево, с которого джинния спрыгнула на вас, Том. Раскидистое дерево, дающее много тени, Древо Жизни. И очень старая джинния. В данный момент она исчезла, но кто знает, когда она вернется? Теперь я знаю вашу тайну.
– Да.
– Я видел, как вам трудно было рассказывать мне об этом. И в ответ я раскрою вам свою тайну.
Но прежде, чем приступить к рассказу, Ахмед налил им еще по чашке мятного чая и скрутил себе еще одну сигарету. Раскурив ее, он вперил в Тома твердый взгляд.
– Ни слова лжи не сорвется с моих губ. Ложь – это враг. Выслушайте меня. Это поможет вам отличать правду от лжи.
Набрав полные легкие дыма, он встал и, подойдя к Тому, приблизил свой рот к его губам.
– Откройте рот, – промычал он, не разжимая губ. Придерживая подбородок Тома рукой, он выдул струю дыма ему в горло. – Вдохните это.
Том вдохнул дым. Он оказался более прохладным, чем он ожидал, но вызвал легкие конвульсии во внутренностях и выдавил из глаз слезы. Тем не менее Том задержал дым на секунду, прежде чем выдохнуть. Сердце его заколотилось, слегка закружилась голова.
Ахмед вновь уселся на свою подушку и скрестил ноги, приготовившись к рассказу.

31

«Бисмиллах аль‑Рахмани аль‑Рахим, во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного, да будут даны мне силы рассказать мою историю правдиво, без отступлений и искажений. Не давай лживым джиннам управлять моим языком. Хотя один лишь Аллах может заглянуть в самые темные уголки человеческого сердца и понять, что происходит там, позволь светочу истины направлять меня в моем рассказе, дабы мы могли выйти из тени на свет.
Впервые я услышал о Мастерах, или Приближенных, как будет правильнее их называть, когда я был студентом одного из английских университетов – того, что в городе Лестере. Там я вел нормальную студенческую жизнь – то есть пренебрегал исламским запретом на алкоголь и в течение трех лет напивался вдрызг и непрерывно старался – с переменным успехом – затащить в постель английских девушек. После окончания университетского курса я остался в университете писать диссертацию. Я был членом Исламского студенческого общества и страстно боролся за самые разные идеалы – не помню уже, за какие именно. Но другие члены Исламского студенческого общества сторонились меня.
Предела падения я достиг, когда влюбился в простую английскую девушку по имени Виктория. Она отдалась мне всего один раз, после чего не захотела иметь со мной ничего общего. Я рыдал и заламывал руки. Я выпил весь виски, продававшийся в супермаркете. Я помню, как просыпался по утрам с чувством, что у меня не голова, а гнилая дыня. Вам знакомо это ощущение?
Мой друг Рашид, президент Исламского студенческого общества, решил поговорить со мной. Он сказал, что я становлюсь в университете всеобщим посмешищем, и велел мне взять себя в руки. И это помогло мне. Я бросил пить и стал усердно трудиться над диссертацией. Рашид пригласил меня однажды съездить вместе с ним к его друзьям в Брэдфорд. Там я разговорился с одним из его друзей, и он, узнав, что я из Лестера, посоветовал мне посетить некоего человека, живущего в этом городе. Тогда‑то я и услышал впервые о Мастерах, Приближенных.
Меня заинтересовало то, что он сказал, и, вернувшись в Лестер, я сходил по адресу, который он мне дал. Это был ничем не примечательный дом в азиатском квартале. Я никого не предупреждал о своем визите, но меня встретили так, словно ожидали моего прихода. Когда я позвонил у входа, дверь открыла арабская женщина, которая, не говоря ни слова, сделала знак, чтобы я вошел. Она провела меня в скудно освещенную комнату в глубине дома. Посреди комнаты на полу сидел человек. Напротив него лежала подушка, словно ожидавшая меня. Я хотел войти в комнату, но тут человек предостерегающе поднял руку.
– Стой! – приказал он. – Оставайся у двери. В тебе слишком много винных паров.
Я был удивлен. Я не пил уже недели три и сказал ему об этом.
– Три года, – сказал он. – Ты должен не пить три года, и тогда этот джинн оставит тебя. И в это время ты не должен страдать из‑за женщины, которой не можешь добиться.
В первый момент я подумал, что кто‑то рассказал ему обо мне, но это было невозможно. Разговор в Брэдфорде был совершенно случайным. Я вглядывался в человека, сидящего на полу. В полутьме трудно было определить его возраст. Очки отражали падавший на них свет, и глаз было не видно. Но я видел его седые полосы и морщины. Я подумал, что он, скорее всего, индиец или иранец, но его костюм западного образца иг позволял судить об этом наверняка.
– Я ничего не могу сделать для тебя, пока ты пропитан алкоголем, – сказал он. – Приходи ко мне через год.
– Но через год меня здесь не будет, – ответил я, стоя в дверях. – Я возвращаюсь в Палестину.
– Раз ты уезжаешь в Палестину, тебя действительно не будет здесь долго, – сказал он, блеснув очками.
Затем он подозвал женщину, стоявшую все это время позади меня, и что‑то прошептал ей. Она вывела меня в коридор и закрыла за нами дверь.
– Тебе повезло, – сказала она. – Ты везучий молодой человек. – Она написала мне по‑арабски на листке бумаги чье‑то имя и адрес. – Сходи к этому человеку.
Я увидел, что человек этот живет в Багдаде.
– Багдад! – воскликнул я. – Зачем мне в Багдад? Я никогда там не был и не испытываю желания ехать в эту жестокую, воинственную страну.
– В таком случае не езжай, – сказала женщина, выпроваживая меня из дома.
Я вышел на улицу, качая головой.
Ехать в Ирак я не собирался, однако листок с адресом не выбросил. Спустя две недели я уже был в Иерусалиме и размышлял о своем будущем. Какое‑то время я пытался найти работу, берясь то за одно, то за другое дело. Я даже повязывал лицо платком и бросал камни в израильских солдат. Но это развлечение перестало мне нравиться после того, как одна из пуль насквозь пробила мне бедро. Дюймом выше – и вы разговаривали бы сейчас с евнухом.
Мне нечего было делать в Иерусалиме. Я уже подумывал о том, чтобы вернуться в Англию, но тут вспомнил про листок бумаги и отправился в Багдад.
Это был семьдесят шестой год – спустя два года произошла исламская революция в соседнем Иране, а через год после этого Саддам Хусейн стал президентом Ирака. Я проделал кошмарный путь по Ираку на автобусе и прибыл в Багдад, чувствуя себя больным и несчастным. Когда я вышел из автобуса и на меня напала целая туча мух, мне захотелось тут же вернуться домой.
Но я не вернулся домой, а пошел по адресу, который мне дали в Англии. Там мне сказали, что этот человек уехал и увидеть его можно в маленькой деревушке возле поселка под названием Киркук. Два дня я рыдал и проклинал собственную глупость, затем сел в автобус и поехал обратно через пустыню. Я собирался доехать на нем до самой Палестины. Но представьте себе, что я почувствовал, когда автобус сломался в пятнадцати милях от Киркука.
Я пытался разузнать что‑нибудь об этом человеке, однако его имя никому не было знакомо. Наконец пастух, гнавший мимо меня стадо коз, указал мне на какой‑то дом. Я зашел туда. Это был богатый дом. Слуга с вежливыми манерами велел мне подождать на крыльце. Там я встретил еще одного молодого человека, иракца по имени Мехмет.
– Ты ждешь Абд аль‑Кадира аль‑Карима? – спросил я его.
– Это тот, кого зовут также Голосом Невидимого?
– Да‑да. Пусть так. – Мне уже осточертело гоняться за этим человеком.
– Да, жду.
– А он Мастер? Один из Приближенных?
– Об этом не нам судить.
– Плевать я хотел на это. Мастер он или не Мастер? Мехмет пожал плечами.
Я плюнул и пошел через сонную деревню к автобусу. Но оказалось, что он уже ушел.
Я вернулся к дому и Мехмету. Слуга упаковывал дна больших тюка с одеялами и провизией. Он дал один тюк Мехмету, другой мне и велел идти вместе с ним в пустыню, где мы встретимся с Абд аль‑Кадиром аль‑Каримом. Мы протопали не меньше семи миль. Мехмет притих и замкнулся в себе. Я же честил этого Абд аль‑Кадира на чем свет стоит за игру в прятки, которую он затеял.
Слуга не желал отвечать ни на какие вопросы и непреклонно шагал в двух метрах впереди нас. Наконец, устав от моей назойливости, он повернулся ко мне и сказал:
– Если он будет твоим учителем, то его свет примечет тебе благо, будешь ты сознавать это или нет. Он может намеренно привести тебя в замешательство, и, значит, так нужно. Он позволит тебе понемногу узнавать то, что ты хочешь узнать. При встрече с тобой он воздействует на тебя, будешь ты сознавать это или нет.
Сплошные загадки. Ничего, кроме них, мне не удалось выудить из упрямого слуги. Я обвинял его в тупости. Я обзывал его всеми оскорбительными именами, какие только мог вспомнить, а я их помню немало.
К ночи мы дошли до пещеры в пустыне. В пещере било пусто. Слуга велел нам разложить одеяла и приготовиться к ночевке. Вы, возможно, уже догадались, но до нас с Мехметом только на третий день дошло, что оборванный слуга – это и есть Абд аль‑Кадир аль‑Карим.
И в этой самой пещере Мехмет и я провели с ним три года. Рядом была вода, а за пропитанием мы с Мехметом ходили по очереди в деревню. Запросы у нас были скромные.
Мы многому научились у Абд аль‑Кадира аль‑Карима. Самым удивительным вещам. Мы молились и медитировали. Дисциплинируя свой ум, можно очиститься от грехов и слабостей души, продвигаясь вперед и поднимаясь все выше, все ближе к божественному. Я научился писать стихи. Наш учитель говорил, что Аллах поместил на небе луну для того, чтобы она вдохновляла людей на сочинение любовной лирики. Мехмет научился складывать звуки в ритмичные ряды и управлять с их помощью эмоциями людей. Я овладел искусством гипноза. Мы научились вызывать джиннов и управлять ими. Учитель объяснил нам, что небесные посланцы – это силы, спрятанные в способностях людей, и научил нас пробуждать их в себе.
А через три года, не закончив нашего обучения, учитель неожиданно исчез. Как‑то утром мы проснулись, когда солнце уже всходило над сиреневыми вершинами гор, а луна еще была видна на утреннем небе, но Абд аль‑Кадира аль‑Карима с нами не было. Мы ждали его две недели, но он так и не вернулся. В конце концов мы пошли в деревню, чтобы справиться о нем в его доме.
Но в доме обитала какая‑то семья, никогда не слышавшая ни о каком Абд аль‑Кадире аль‑Кариме. Они сказали, что в этом доме живет уже третье поколение их рода. Посмотрев на наши рубища, они добавили, что мы слишком долгое время пробыли в пустыне.
Мы были ошеломлены. Без учителя мы не знали, чем заняться. Нам пришлось попрошайничать, потому что до этого учитель добывал нам пропитание. Так мы проболтались там месяц или два, надеясь, что учитель вернется. Мы были подавлены и несчастны. В конце концов мы направились в Багдад. По пути мы зарабатывали на хлеб, показывая фокусы и декламируя стихи.
Политическая обстановка к тому времени изменилась. В Иране произошла революция, а Саддам Хусейн, новый президент Ирака, боялся, что и его страна пойдет по тому же пути, и намеренно спровоцировал ирано‑иракский конфликт. Двое бродяг, скитающихся в пустыне, вызывали у всех подозрения. Я понимал, что, если мы в скором времени не уберемся оттуда, пас задержат и отправят на фронт.
– Наш учитель, – сказал мне Мехмет однажды, – был, наверно, не человеком, а духом. А может быть, джинном? Или ангелом? Или демоном?
Я схватил его за воротник и прорычал ему в лицо:
– Не смей говорить так об учителе! Чтобы я никогда больше этого не слышал!
Мы упросили шофера грузовика отвезти нас в Сирию, где было немало бездомных палестинцев. Мы кое‑как перебивались с хлеба на воду. Однажды Мехмет расплакался. За эти годы я привязался к нему и полюбил его, как младшего брата. Он тосковал по тем дням, когда мы жили с нашим учителем, когда все было ясно и предопределено, как движение солнца и луны над пустыней, и когда все наши проблемы были связаны с учением.
– Мы сбились с пути, – говорил он, – мы пропали.
– Нет, – ответил я. – Наш учитель по‑прежнему с нами. Приближенные не оставили нас. Это наше испытание. Помнишь, как часто действия учителя приводили нас в замешательство и мы понимали их смысл лишь через некоторое время? То же самое и сейчас, Мехмет. До сих пор мы плохо справлялись со своей задачей, мы забыли все, чему он нас учил, и жили, как бродячие псы. Мы должны вернуться.
– Но мы не можем вернуться в Ирак! – воскликнул он.
– Нет, не в Ирак. В Палестину.
С помощью Аллаха нам с Мехметом удалось добраться до моей родины. Он был поражен тем, что увидел в Иерусалиме. На Западном берегу нас гостеприимно встретили и оказали нам всяческую поддержку мои родные и друзья. Затем мы нашли место между Кумраном и Иерихоном, которое подходило нам как нельзя лучше. Там была маленькая пещера возле ручья, в которой мы могли жить точно так же, как прежде.
Мы жили очень скромно. Моя семья дала нам все необходимое. Да и другие люди были добры к нам. Мы проводили все время в молитвах и медитации под солнцем и под звездами. Насколько это было непохоже на мою беспутную жизнь в Лестерском университете, Том! Члены Исламского общества не поверили бы своим глазам.
Постепенно о нас стали говорить как о Божьих людях, и однажды крестьянка привела к нам слабоумного сына и попросила помолиться за его рассудок. Что нам было делать? Мы стали молиться и просить Аллаха сжалиться над мальчиком. Я пытался втолковать ему кое‑какие основные понятия. И что вы думаете? Женщина приводила к нам мальчика каждую неделю в течение трех месяцев и говорила, что мальчик приходит в норму. Не могу сказать, было так на самом деле или нет, но она верила в это. Время от времени к нам приходили и другие, одержимые демонами или еще чем‑нибудь, и мы старались помочь им. Мы говорили людям, что лишь стучимся в двери Аллаха, а он уже решает, открыть их или нет. Люди понимали это и, каковы бы ни были результаты, оставляли нам подношение в виде еды.
Однажды к нам пришла красивая молодая женщина с ребенком, у которого была тяжелая форма астмы. Она сказала, что единственное, чем она может заплатить нам, – это своим телом. Положив ребенка на землю, она, не дожидаясь нашего приглашения, прошла в пещеру и разделась. Я не могу лгать – я поклялся Аллаху. Я первый зашел в пещеру, после меня Мехмет. Мы сделали для ребенка все, что могли. Больше эта женщина никогда не приходила. Нам было очень стыдно.
Вы не должны забывать, что в исламе нет обета безбрачия. После этого случая я понял, что Мехмет, как и я, подумывает о браке. Нелегко тому, кто живет без женщины. Тому, кто живет с женщиной, тоже нелегко, но вы это и сами знаете.
На другом конце нашей долины жил пастух, у которого была дочь, достигшая брачного возраста. Она приходила к нам несколько раз вместе со всей семьей, когда они приводили ее младшего брата с усохшей рукой. Ей еще не было пятнадцати лет, и она буквально излучала красоту. Прямо «вечерняя звезда», я сказал бы. Однажды я без околичностей попросил у пастуха ее руки. Будь мы богаты, он отдал бы нам не только дочь, но и жену, но моя просьба привела его в негодование, и он увел всю семью. Больше мы их не видели.
И тут я сделал самую большую ошибку в своей жизни, Том. Я призвал джинна, чтобы он помог мне завладеть этой девушкой.
Я не посвятил Мехмета в свои планы. Я отослал его по делу к своему кузену и знал, что он будет отсутствовать как минимум три дня. И тогда я стал вызывать духов.
Когда я проснулся, было чудесное ясное утро. В небе еще светила луна. Первые солнечные лучи падали на бледно‑желтые скалы.
В течение двух часов я совершал ритуальное омовение. Затем я расстелил свой красный молитвенный коврик, обратился лицом к Мекке и прочитал две молитвы, а затем намазал лицо сухой охрой и начал повторять могущественные имена Бога. Для этого джинна я выбрал «джалали», наиболее страшные имена Аллаха, противоположные «джамали», его добрым именам. После этого я стал повторять имя джинна, которое я даже сейчас не могу вам назвать. Его надо было произнести сто тридцать семь тысяч шестьсот тринадцать раз. Обычно это делается в течение сорока дней, но у меня не было столько времени, так что я совершил ритуал в ускоренном темпе, опуская некоторые магические формулы и ритуальные очищения, за что мне пришлось впоследствии очень дорого поплатиться.
В полдень, когда солнце висело прямо над моей непокрытой головой, я сделал перерыв. Я занимался этим уже семь часов. Я выпил воды и поел семян – в соответствии со строгими и подробными предписаниями. Затем я снова принялся повторять это имя.
На закате я прервался опять, чтобы выпить еще воды и проделать очень важное упражнение. Надо представить себе, что ты умер, тебя обмыли, завернули в саван и положили в могилу, после чего все, оплакивавшие тебя, ушли. Выполнив это упражнение, я повторял имя джинна до восхода солнца, когда меня сморил сон.
Во сне мне начал являться джинн. Проснувшись, я услышал звук мягко падавшей на землю пыли. Луна была почти полной, скалы отбрасывали густую тень. Тихое шуршание сыпавшейся пыли создавало впечатление, что пустыня ожила. Но пыли не было. Проведя рукой по спальному мешку, я убедился, что он чист. Белая пыль продолжала сыпаться с неба, как снег, но, касаясь земли, она тут же становилась невидимой.
Утром я повторил ритуал очищения и опять стал взывать к джинну. Я чувствовал, что он уже где‑то рядом.
В полдень солнце так пекло, что мне стало не по себе, и я произнес три из девяноста девяти имен Аллаха. Прежде всего я назвал имя аль‑Хафиза, Хранителя, – чтобы он развеял мои страхи; затем аль‑Мухйи, Животворящего, – он должен был отогнать всех демонов и духов, кроме того, которого я вызывал; и наконец, аль‑Кадри, Могучего, который мог помочь мне избавиться от тревоги.
Я прочертил на песке двоичный, троичный и четверичный магические квадраты и написал численные Качения соответствующих имен Аллаха, связав их с двадцатью восьмью буквами арабского алфавита и двенадцатью знаками зодиака. Все это я поместил в магический квадрат праматери Евы и возобновил свои призывы.
На закате я написал имя джинна на высохшем древесном листе, сжег его, растворил пепел в воде и выпил ее. После этого я потерял сознание.
Очнулся я опять ночью. На этот раз меня пробудило пение пустыни. Вы никогда не слышали, как поет пустыня? Это буквально выворачивает вас наизнанку. Она издает всего один очень нежный звук, производимый землей, скалами и растениями, поющими в унисон. Пустыня поет свою песню луне (на эту ночь как раз пришлось полнолуние). Люди, услышав эту песню, сходят с ума, если они не защищены оберегающей молитвой.
Я решил больше не спать. Выпив воды, я сел около пещеры на молитвенный коврик. Я закрыл глаза, плотно сомкнул губы, прижал язык к нёбу и стал беззвучно повторять имя джинна. К полудню счет дошел до ста тридцати семи тысяч шестисот двенадцати. Мне осталось произнести имя всего один раз. Но меня охватил страх. Никогда еще я не вызывал джинна без учителя. Справлюсь ли я с ним? Смогу ли связать? Язык мой прилип к нёбу, мой разум отказывался повторить страшное имя в сто тридцать семь тысяч шестисот тринадцатый раз.
Я был буквально парализован. Солнце пекло мне голову. Земля на миг приостановила свое вращение. Я истекал потом. Я чувствовал чье‑то присутствие, кто‑то ждал с угрожающим терпением. Но я все же проговорил его имя в последний раз и открыл глаза.
Ничего.
Пыль не падала, пустыня не пела. Ничего, кроме солнца, этой доменной печи высоко в небе. Я прождал полчаса, удивляясь ощущению полной пустоты внутри. Мой желудок был пуст, как просторы пустыни.
Ритуал не удался.
Я встал, выпил воды, съел немного сухарей. Я был раздавлен невыносимым грузом одиночества. Где был мой братишка Мехмет? Я вдруг почувствовал, что мне его ужасно не хватает. Мне было стыдно, что я обманом заставил его уйти. Спрятавшись в тени пещеры, я лег и сразу провалился в глубокий сон.
Когда я проснулся, она сидела рядом. С моих пересохших губ сорвался крик.
– Ты джинния? – прохрипел я, отпрянув и уползая от нее в глубину пещеры.
– Конечно нет, – рассмеялась она. Глаза у нее были как у львицы. Улыбка была подобна легкому сверканию ручья. – Ты же знаешь меня. Я дочь пастуха. Ты просил у отца моей руки, а он отказал тебе. И я оставила его, чтобы жить с тобой. Я пришла!
И правда, это была та самая девушка, из‑за которой меня лихорадило вот уже несколько месяцев. Она стала еще красивее. Волосы как вороново крыло, гладкая кожа цвета песка. Я прижал ладони к лицу и мысленно возблагодарил Бога за то, что он привел ее ко мне.
Я спросил у девушки ее имя. Она хотела ответить, но тут на меня упала чья‑то тень. Кто‑то загораживал от меня солнце. Я поднял голову. Это был Мехмет, выполнивший мое поручение. Он с подозрением смотрел на девушку.
– Когда ты пришла сюда? – спросил он, опуская тяжелые мешки с едой на пол. Он явно думал, что она была со мной все эти три дня.
Девушка вскочила на ноги, поцеловала его и обратилась к нему по имени:
– Я пришла только что, Мехмет. Я буду вам товарищем, буду учиться у вас тому, что смогу освоить. Скажи же, что мне можно остаться! Пожалуйста, не прогоняй меня!
Я видел, что Мехмет тоже находится в плену ее чар. Прежде чем он успел ответить ей что‑нибудь, она уже распаковала мешки и стала готовить еду. Мехмет посмотрел на меня и пожал плечами. Решение было принято.
Но еще не было принято другое решение: кого она предпочтет – Мехмета или меня? В первую ночь она спала чуть в стороне от нас обоих. В подобной ситуации нам никогда не приходилось бывать. Мы не могли вдвоем обладать ею – мы слишком хорошо знали друг друга и понимали, что для нас обоих это недопустимо. Но мы оба были охвачены страстью. Раньше или позже ей придется выбирать одного из нас.
Между нами разгорелось соперничество. Мы стали вести себя гадко по отношению друг к другу. Я якобы в шутку издевался над его косоглазием, а он в ответ высмеивал мой большой нос. Я всячески демонстрировал свою физическую силу, он изощрялся в остроумии. Мы вели беспощадную борьбу, в которой ни один из нас не хотел открыто сознаться. Она жила с нами уже несколько недель, и каждый день тетива лука неумолимо все сильнее натягивалась.
Как‑то вечером она поразила нас, начав танцевать, как дервиш. Думаю, я всегда знал, кто она такая, и этот вечер подтвердил мою догадку. Она крутилась и крутилась, и песок закручивался спиралью вслед за ее ногами. Юбка ее с каждым оборотом взлетала все выше, открывая ее сильные, гладкие, омытые потом бедра. Казалось, песок под ней вот‑вот загорится. Глаза ее ярко сияли, подобно блестящим щиткам пустынного жука. Вожделение подняло голову, как кобра, в моих широких штанах. Никогда еще я не желал женщину так сильно. Но рядом был Мехмет, очарованный ею не меньше, чем я. Как избавиться от него?
Она остановилась, и пустыня начала шелестеть. Это был тот же звук сыпавшейся пыли, который я слышал раньше. Неожиданно я подумал, что мы, проведя уже много дней с нею, до сих пор не знаем ее имени. Она обладала удивительной способностью отвлекать наше внимание, как только мы собирались выяснить, как ее зовут, и мы забывали об этом.
Когда она кончила танцевать, мы с Мехметом стали бешено хлопать в ладоши, и я предложил ей сесть между нами. Она тяжело переводила дыхание. Запах ее пота сводил меня с ума, не говоря уже о том женском запахе, который исходил из ее живота. В этот момент я решил во что бы то ни стало выяснить ее имя – ни женщина, ни джинния не могли мне помешать. Я ласково заговорил с ней, успокаивая, гладя ее волосы и не сводя с нее глаз, пока ее веки не отяжелели. Она начинала впадать в гипнотическое состояние, и я уже собирался задать вопрос об ее имени, когда Мехмет вдруг нарушил транс, прочитав строчку из своего стихотворения:
– Покров на лице твоем скрывает черты твои в темноте, но ткань на груди твоей не скрывает твоей красоты!
Она вздрогнула и посмотрела на Мехмета. Он стоял перед нами, сжав кулаки. Лунный свет отражался от белков его глаз и от зубов, придавая ему демонический вид. Все мои старания пошли прахом, и я разозлился. С какой целью он встрял со своим дурацким стихом?
Она тоже поднялась – как мне показалось, она была раздосадована тем, что чуть не поддалась моему воздействию. Повернувшись к Мехмету, она нежно погладила его по щеке:
– Это ты сочинил, Мехмет? Да ты настоящий поэт! Пойдем погуляем по холмам – я хочу послушать и другие твои стихи. Ахмед, ты последишь пока за очагом?
Итак, я был лишний. Они ушли, а меня трясло, словно в лихорадке; я воображал, как они идут вместе под сияющей луной и Мехмет заливается соловьем, декламируя свои напыщенные стихи. Я не мог сидеть спокойно, потворствуя этому. Я должен был пойти за ними.
Вскоре я догнал их – они сидели, прислонившись спиной к скале. Я мог незаметно наблюдать за ними с довольно близкого расстояния. Луна висела низко, улыбаясь им, как довольная сводня. Руки их были переплетены. Она приблизила к нему лицо, и они поцеловались. Даже в темноте я различил, как его язык проскользнул в ее рот, а ее язык – в его, словно две совокупляющиеся змеи, и их жаждущие уста сомкнулись.
Я задыхался. Я разбил кулаки в кровь о скалу и бился о нее головой. Я больше не мог смотреть на это. Я отполз в сторону, заливаясь горькими слезами. Я вернулся к костру и сел возле него, дрожа от холода, не в силах согреться. Так я сидел долго.
– Ты плохо смотрел за костром, он погас.
Это был Мехмет. Он вернулся один. Я не имел представления, сколько прошло времени. Но утро еще не наступило, луна изливала на землю свой жемчужный свет.
– Где она? – спросил я.
– Пошла стелить брачное ложе, – ответил он.
– Стало быть, она сделала выбор.
– Да. Ты не сердишься на меня?
Я встал и обнял его.
– Мехмет, мой младший брат, – сказал я, – ты мне дороже всего на свете. Как я могу на тебя сердиться? Она выбрала лучшего из нас, моего брата. Такова воля Аллаха. Так тому и быть.
Мехмет с облегчением расплакался и прильнул ко мне. Он боялся, что нашей дружбе наступил конец. Он плакал и плакал и не мог остановиться; он благодарил Аллаха за то, что тот даровал ему любовь и этой женщины, и его замечательного брата.
Я с трудом усадил его.
– Нам нужно еще кое‑что сделать, – сказал я. – Мы должны снова разжечь костер и приготовить свадебный пир, а также подготовить жениха к свадьбе. Когда она вернется?
– На рассвете.
– Тогда давай не будем терять время.
Я разжег костер, а Мехмет разложил в пещере все необходимое для свадебного пира. До рассвета оставался час. Я помог ему умыться и одеться и усадил его у входа в пещеру.
– Я прочту молитву за тебя.
– Правда?
– Это будет особая молитва. Давай вызовем силы, необходимые для свадебной ночи. Сделаем тебя достойным женихом. Я придам тебе силу льва, чтобы вы могли заниматься любовью до полного изнеможения. И крылья вдохновенной поэзии, которые позволят тебе шептать ей на ухо редкостные слова с каждым любовным движением.
Мехмет смущенно рассмеялся, а я очертил кругом то место, на котором он сидел на песке.
– Это для защиты, – объяснил я.
Я стал читать молитву успокаивающим, усыпляющим тоном. Когда Мехмет начал клевать носом, я вплел в молитву потаенные слова. Я уже не раз проводил гипноз с Мехметом, и он позволил мне закрепить в его памяти определенные слова, способствующие процессу усыпления. Дыхание его стало легким, поверхностным. Еще несколько секунд – и он впал в транс. Я осторожно дотронулся до него.
– Ты все видишь и слышишь, братишка. Ты видишь, как небо над вершинами гор светлеет, предвещая рассвет. Это очень красиво. Но ты не можешь выйти за пределы этого круга ни при каких обстоятельствах, даже если лев бросится на тебя. Ты не можешь двинуть рукой, поднять бровь, не можешь шевельнуть ни одним мускулом. И что еще важнее в данный момент, ты не можешь говорить. Ты не можешь произнести ни одного слова, не можешь издать ни малейшего звука. Даже если орел нападет на тебя. И это очень хорошо, потому что мне не придется слушать твои омерзительные стихи.
Глаза Мехмета были широко открыты, а взгляд, которым он смотрел на меня, был странным. Но даже моргнуть при этом он не мог. Однако в глубине его глаз я видел маленькую искорку, говорившую о том, что он сознает, как изменился мой тон, и всеми силами старается выйти из‑под власти гипноза. Но я знал, что это ему не удастся.
– Дорогой Мехмет, вот уже несколько лет я терпеливо выслушиваю тарабарщину, которую ты выдаешь за поэзию. Но теперь терпение у меня лопнуло. Открой рот. Я хочу взглянуть на твой язык, доставлявший мне столько неприятностей.
Он открыл рот и медленно высунул язык. Все его тело было напряжено в попытке оказать сопротивление, но ощущалось оно только в его глазах.
– Ай‑яй‑яй, я вижу, твой язык почернел от твоей гнусной поэзии. Пусть это послужит тебе уроком.
У него перехватило горло, а розовый язык стал сначала фиолетовым, а затем черным.
– Убери его! – вскричал я. – Он так же отвратителен, как и стихи, которые он произносил!
Рот его закрылся, зубы сомкнулись, прикусив кончик языка.
– Язык твой греховен, Мехмет. Людям надо быть осмотрительнее, когда они говорят что‑нибудь. Они обращаются со словами так, будто слова не реальны. Мы‑то с тобой знаем, что они могут быть грехами. Живыми грехами – даже посссле того, как они перестали звучать. Но что я ссслышу? Что я ссслышу? Что‑то очень странное. Мне кажется, что язык у тебя во рту ожил. Поиссстине, это воплощение греха!
Большие капли пота выступили на лбу Мехмета. Глаза его вылезали из орбит от напряжения, с каким он пытался освободиться от действия гипноза. Я носом чуял его страх. Что‑то корчилось и билось у него во рту.
– Лучше выпусти ее, Мехмет, пока она не разозлилась на тебя. Она может и укусить!
Он открыл рот. Было слышно, как он давится чем‑то. И вот между его распухших губ появилась черная голова египетской кобры, которая стала медленно выползать наружу. Мехмет по‑прежнему давился, все его тело тряслось. Кобра, грациозно покачиваясь, все выползала и выползала из его рта, пока не шлепнулась на песок у его ног. Подняв голову, она двинулась к кругу на песке. Но она не смогла пересечь прочерченную линию. Тогда она поползла вдоль нее, совершив полный оборот и вернувшись к тому месту, с которого начала.
– Не правда ли, она красива, Мехмет? – прошептал я восхищенно. – Смотри, какой у нее рисунок на спине, как она блестит. Ей очень хочется выбраться за пределы круга, но мы должны заставить ее вернуться туда, откуда она появилась.
Кобра скользнула по ноге Мехмета, поднимаясь все выше. На секунду она задержалась у его паха, затем взобралась по руке на плечо. Там она стала покачиваться, приближаясь ко все еще открытому рту Мехмета, и в конце концов нырнула туда головой вперед.
– Но во рту у тебя ей жить не следует, братишка, ей захочется опять выползти наружу в виде плохих стихов. Нет, мы не можем этого допустить, она должна забраться внутрь!
Кобра полезла Мехмету в горло, он подавился и застыл. Мышцы его шеи судорожно сжались, когда она стала медленно пробираться все глубже. Змея заполнила горло, Мехмет задыхался. С неожиданной силой он взбрыкнул ногами и упал на спину, впустую хватая ртом воздух. Он катался по земле, сотрясаясь в конвульсиях. Глаза его дико вращались, затем закатились, так что видны были одни белки. Он корчился, бил ногами. И вот черный хвост змеи исчез у него во рту. Мехмет в агонии бился головой о каменный пол пещеры, кулаки его взбивали столбы пыли. Так продолжалось несколько минут. Наконец тело его изогнулось в последнем рывке и безжизненно застыло на полу; глаза были широко открыты. Я поднял его голову и посмотрел в глаза. Они отражали желтовато‑розовый цвет неба на восходе солнца.
Я сидел с мертвым телом Мехмета и думал, что делать. Тем временем лучи солнца перевалили через горный хребет. Инстинкт подсказал мне, что кто‑то стоит у меня за спиной. Я оглянулся. Это была девушка. На ней было темно‑красное свадебное платье.
– Произошел несчастный случай, – тихо сказал я. – Мехмет был эпилептиком, у него был приступ, и он проглотил собственный язык.
Она взглянула на меня с подозрением.
– Посмотри сама, если не веришь, – сказал я.
– В этом нет необходимости, – ответила она. – Но я пришла на свадебный пир.
Увидев, что произошедшее не испугало ее и не опечалило, я окончательно убедился, что она джинния. Но я не боялся ее и вошел вместе с ней в пещеру, где мы с Мехметом устроили удобное ложе и накрыли праздничный ковер с яствами. Она разделась. Кожа ее была цвета корицы. От нее исходил запах солнечного восхода, на плечах играли блики вишневого цвета. Ее аромат сводил меня с ума.
Она легла на спину раскинувшись. Но в тот момент, когда я проник в нее, она сбросила свое земное обличье. И в течение трех часов она, схватив меня за ногу, таскала и таскала меня вокруг всей нашей планеты. С тех пор я расплачиваюсь за свой грех, за совокупление с демоном, с джиннией. Каждую ночь перед рассветом она возвращается ко мне и требует, чтобы я выполнил свое обещание и занялся с ней любовью. Если я подчиняюсь ей, она принимает какое‑нибудь из своих многочисленных мерзких обличий и приводит меня в ужас. Поэтому каждую ночь мне приходится сражаться с ней, сопротивляясь до тех пор, пока у нее не иссякнут силы или пока свет не станет для нее слишком ярким.
Так что вот с какой джиннией мне приходится теперь жить, Том. Хочешь еще чая?»

32

– Знаешь, Энтони умер, – сообщила Кейти.
– О! – отозвался Том.
Наступило неловкое молчание.
– Он сказал, что я должна поехать в Иерусалим. Тогда, в парке. Он описал мне этот город и сказал, что, если я поеду, какая‑то часть его самого будет продолжать жить. Во мне. Мы поедем в Иерусалим, Том?
– Зачем?
– Он сказал, что город похож на расколотое зеркало: ты видишь в нем свое отражение, но оно пугает тебя… Мы увиделись бы с Шерон.
– Вряд ли.
– Почему мысли о Шерон тебя смущают? Почему ты не хочешь поговорить со мной? У меня такое ощущение, что я потеряла тебя, но должна найти какой‑то новый подход к тебе. Я чувствую себя Марией Магдалиной. Словно я составляла важную часть твоей жизни, а затем меня оттеснили в сторону, и я не понимаю, как это произошло. Может быть, все‑таки съездим, Том? Может быть, съездим в Иерусалим?

33

Магдалина. Он называл ее Магдалиной. Никаких разумных оснований для этого не было, имя само пришло к нему во сне. Но как только он дал имя этой женщине, преследовавшей и пугавшей его, окликавшей его на улицах Иерусалима, она стала реальной. Ахмед предупреждал его, что он не должен давать ей имя, но ему казалось, что она сама назвала себя.
После визита к Ахмеду Том заметил, что лица арабов в мусульманском квартале подобрели, стали дружелюбнее. Переулки выглядели не так зловеще, тени среди старых домов были не такими угрожающими. Он улыбался людям, встречавшимся на узких улочках, и они улыбались ему в ответ. Паутина его страхов была разорвана. В конце концов, напомнил он себе, это ведь арабский город, он был мусульманским начиная с седьмого века, за исключением короткого перерыва во время правления крестоносцев. А теперь арабов загнали в тесное гетто, и все на Западе считают их опасными захватчиками.
У купальни Вирсавии он резко обернулся. Кто‑то следил за ним. Он пошел быстрым шагом по Виа Долороза, затем резко остановился. Мимо него прошли два молодых араба, громко разговаривая. Он подождал, пока улица опустеет. Кто‑то явно прятался в тени позади него. Том продолжил путь по улице и дошел до христианского квартала.
Это не был призрак. Ощущение было совсем иное, чем тогда, когда Магдалина преследовала его. Никакого запаха, никаких таинственных завихрений в воздухе. Это был кто‑то другой. Дойдя до башни Давида у Яффских ворот, Том решительно обернулся. Какой‑то человек в черном костюме проворно свернул с Виа Долороза в переулок.
В Цитадели у башни Давида происходило какое‑то костюмированное празднество. Миновав толпу у порот, он вышел в пешеходный квартал Нового города.

Шерон дома не было, она работала с пациентками в своем центре.
– У них бывают видения, – сказала она ему с намеком, – и галлюцинации. Их посещают призраки.
Том коротал время до прихода Шерон в ее квартире и думал о ней. Когда она пришла с работы, он прижал ее к двери и сорвал с нее одежду. Она заметила, что в последний раз занималась любовью подобным образом в шестнадцатилетнем возрасте.
Уже потом он сказал ей, где он был и какую историю поведал ему Ахмед. Он считал, что имеет право это сделать, поскольку Ахмед сам уже рассказывал об этом Шерон.
– Ха! Кобра! – бросила она.
– А как насчет Мастеров, живущих в пустыне, или Приближенных, как их называет Ахмед?
– Не знаю я никаких Мастеров‑пустынников.
– Может быть, он имеет в виду мистиков‑суфиев? Они ведь существуют.
– Может быть. Но вообще‑то, у Ахмеда в голове сплошной гашиш. Я все время сталкиваюсь с такими людьми. Послушал бы ты, что они рассказывают.
– И все это неправда?
Они лежали обнявшись в постели, насыщенные любовью, мысли их где‑то витали, они говорили лениво.
– Друг Ахмеда подавился собственным языком и умер, когда Ахмед проводил с ним гипнотический сеанс. Это правда. Все остальное он присочинил из чувства вины. Джинны, которые якобы преследуют его каждую ночь, – плод его воображения.
– Но он верит, что они реальны.
– И по‑твоему, это делает их реальными?
– Да, – ответил он, подумав.
– А если я, например, верю в фей и эльфов, то, значит, они существуют в действительности?
– Это другое дело.
Шерон пробормотала что‑то неразборчивое. Она почти совсем уже уснула. Том уставился в неразличимую темноту, понимая, что затронутая ими тема предательски и неумолимо подталкивает его к вопросу о его собственных убеждениях. Его вера была подобна великолепному зданию, возведенному в пустыне, но разрушающемуся, причем, как в фильме с ускоренной съемкой, можно было наблюдать, как под действием ветра, продувающего здание насквозь, оно растрескивается, рассыпается в пыль. В конце концов здание исчезало совсем, и оставалась голая пустыня.
– Я хочу сказать, – произнес он, не зная, слышит ли она его, – что если достаточно большое число людей верит во что‑то, то это должно существовать на самом деле.
Он говорил о таких вещах, как Бог, Любовь, Истина, – о словах, которые пишутся заглавными буквами. Но что, если это всего лишь слова, написанные на песке, памятники Озимандии? Здания, построенные в пустыне, разъедаемые и разрушаемые памятью?
Лежавшая рядом с ним Шерон погрузилась в дрему и не слышала ни слова. Он пытался разглядеть ее в кромешной тьме. Кто эта женщина? Может быть, есть что‑то неправильное в том, что они делают? Может быть, это оскорбляет память Кейти? Осудила бы она их или нет? А если нет, то почему у него такое чувство, словно он ей изменяет?
Как в том случае, когда он впервые изменил Кейти в тот самый момент, когда они занимались любовью.
Нет, он был не в силах побороть свои фантазии – это было все равно что пытаться забыть сны. Он занимался любовью с женой, а в мозгу его раскручивалась привычная фантазия. Вместо Кейти в постели с ним находилась Келли Макговерн. Они были в классной кладовке. Сердце его обливалось кровью и выпрыгивало из груди. Он поспешно раздел ее, и полная грудь Кейти превратилась под его руками в подростковые соски Келли. Живот, который он ласкал, втянулся; бедра стали стройнее; изменился даже ее женский запах, и, как по волшебству, вернулась невинность. Изливая семя в свою жену, он буквально слышал, как оно струится в его призрачную мечту. А сразу же после этого у него не было никаких сомнений в том, что Кейти все поняла.
Когда Том и Кейти влюбились друг в друга, они пережили период интенсивной телепатической связи, какая всегда устанавливается между влюбленными, испытывающими восторг от только что зародившейся близости. Эта телепатия проявляется в способности угадать слова партнера, чувствовать, чего он хочет, общаться с помощью изобретенного влюбленными кода, понимать невысказанные мысли. Возможно, благодаря особой милости судьбы, их период телепатического взаимопонимания длился дольше обычного, и, когда он кончился – в тот самый момент, – Том сразу понял, что он уже не вернется. Они лишились особой благосклонности судьбы. Это было похоже на смерть.
Это и была смерть.
Кейти тоже почувствовала это – достаточно было посмотреть на ее лицо, полное замешательства и обиды. Но говорить об этом они не стали. Ведь, строго говоря, никто никому не изменял, все это было из области абстракций, не подтвержденных фактами. Однако по глазам Кейти было видно, что она вдруг все поняла. Они словно инеем подернулись, когда она посмотрела на него, а затем отвернулась, укрылась одеялом и притворилась спящей.
Он еще с час не спал, вглядываясь в темноту. Да, у него было ощущение, что он умер.
А в Иерусалиме он посмотрел на Шерон, спавшую с рассыпавшимися по плечам волосами, и удивленно вытаращил глаза. Оказывается, она не спала, ее глаза были широко открыты и наблюдали за ним. Смущенная улыбка играла на ее губах. Поза ее была немного неестественной. Она подложила руку под голову и как‑то приподнялась, приняв неудобное положение. Том перегнулся через нее и включил лампу на прикроватном столике.
Когда на нее упал свет, Тома пробрала дрожь.
Это была не Шерон. Вместо нее на кровати распростерлась обнаженная Магдалина. Ее покрытая татуировками кожа была темной, морщинистой, похожей на кожуру высохшего инжира. Длинные седые волосы ниспадали вдоль увядших грудей. На ее руках, ногах В животе были вытатуированы какие‑то непонятные знаки, ярко выступавшие на фоне кожи цвета песка. Глаза ее были абсолютно белыми, слепыми. Она протянула руку, силясь притронуться к нему.
Его словно ветром выдуло из постели, и он с размаху стукнулся спиной в стену.
– Что случилось? – воскликнула Шерон. – Что случилось? – Тома трясло, и он не мог унять дрожь. Наконец ей удалось успокоить его. – Это я, Том, – сказала она. – Это я.
Призрак исчез. Шерон стояла рядом с ним, уже одетая. В руках она держала пакет с покупками. Глаза Тома бегали по комнате в поисках следов старухи. Он тоже был одет.
– Когда ты вернулась? – спросил он.
– Только что вошла, – ответила она. – А тут ты вопишь благим матом.
Она дружески обняла Тома, и он не сопротивлялся, но не мог ей ничего объяснить. В комнате все еще стоял знакомый тяжелый пряный запах.

34

После ухода Тома Ахмед в течение нескольких часов испытывал странное беспокойство. Он рассказал ему о своих скитаниях в пустыне, потому что у него возникала настоятельная потребность в этом – примерно в то время, когда исполнялась годовщина смерти Мехмета и его рокового брака с джиннией, как он называл ее. Но его исповедь преследовала не только личные цели. Он остро ощущал страдание Тома и сочувствовал ему. Он видел джиннию у Тома на спине, присосавшуюся, как вампир. Шерон, конечно, высокомерно сказала бы, что это нечто совсем иное, но Ахмед‑то ясно видел, что это такое на самом деле. Он поведал Тому свою историю для того, чтобы англичанин понял, что он не одинок в своих страданиях.
Неожиданно ему в голову пришла мысль: а что, если джиннии преследовали только мужчин, а джинны – исключительно женщин?
Ахмед помотал головой, чтобы избавиться от этой идеи, и с силой раздавил окурок в пепельнице. Подойдя к столу, он убрал палестинский головной платок, закрывавший свиток. Он достал листок с начатыми записями, который в негодовании отбросил, увидев, что рукопись начинается с родословной. Пропустив три внешних витка спирали, он начал переводить с произвольно выбранного места, продвигаясь против часовой стрелки к центру.
Он переводил методично и чисто механически, переписывая текст по‑английски в блокнот и почти не вдаваясь в смысл фраз. Ахмед обладал достаточным пиитом, чтобы понимать, что осознанно вставлять гласные в текст на иврите, не содержавшем гласных, можно лишь после того, как поймешь, каким образом надо интерпретировать текст. И наоборот, интерпретация зависела от того, как расставлены гласные. Поэтому эти рукописи потенциально могли сбить читателя с толку почище целой банды джиннов, и Ахмед разработал технику перевода, при которой мысленно отстранялся от значения переводимых им слов. Все непонятные и двусмысленные места он брал в скобки, чтобы разобраться С ними позднее. И, лишь записав несколько строк, он начинал строить из слов осмысленные фразы.
«(Как) моль вылетает (из) одежды, так и порок исходит от женщин. Так записано. И если в кровях (? да) женщина пройдет между двумя мужчинами, один (из них) умрет. В 2000 локтях от (каждого) храма должен (стоять) дом, в котором молились бы нечистые, ибо нечистые – (это те,) у кого язвы и струпья, слепые, (те, кто) недавно вступал в половые сношения, а также женщины, у которых течет кровь. Так все (это) записано».
Женоненавистничество, которым был проникнут текст, нисколько не удивило Ахмеда. Подобные чувства были характерны для тех двух манускриптов, с которыми он имел дело ранее, да и для Ветхого Завета гоже. Две тысячи локтей, прикинул он, составят расстояние, которое можно пройти быстрее чем за полчаса, и это также соответствовало принятым в этих рукописях указаниям. Но следующий кусок порядком озадачил его.
«Праведный Учитель (говорит), что все эти высказывания неверные и исходят от людей (лживых) и низменных. Это (подлые) фарисеи и письмена, они лживы и ненавидят женщин. (Они) ненавидят (боятся) крови, проливаемой на землю (при) лунном свете для плодородия. Виноградная лоза погибает. Ткань выцветает. Белье чернеет (обгорает). Металл ржавеет. Пчелы покидают (свои) ульи. Она очищает поля от (вредителей). Усмиряет бурю на море. Излечивает (нарывы? и что‑то еще). (Полезна) бесплодным женщинам».
«Неужели кровь может все это?» – подумал Ахмед и потянулся за сигаретой.
«(Эти) (фарисеи) презирают священную веру (поклонения) луне и женщин‑жриц. Плюют на них и выдают их за шлюх – тех, из Ханаана, из Храма Семи Колонн, где Праведный Учитель нашел меня в споре со Лжецами. Он взял меня из Храма Фонтана Крови и служения Иштар, это спасло меня от (их) камней».
«Кто это пишет? – спросил себя Ахмед. – Кто рассказчик?» Он перечитал все записанное им и стал переводить дальше.
«Что же до громких заявлений, которые делает (делал) не Праведный Учитель, а Лживый учитель, Распространитель лжи, их записали, (как будто) они истинные. Якобы он (Лжец) исцеляет больных, воскрешает умерших, но от имени Праведного. И он говорит (сказал) ему, ты ИЕРУСАЛИМСКИЙ ЛЖЕЦ, Распространитель лжи, лживый язык и враг. Тогда (его) брат посмотрел на Восток, и я тоже. В то время он (Лжец) посмотрел на Запад. За это он убил его (организовал его убийство – возможно, это вопрос) и (выполнил) предсказание Страдающего Слуги».
Перевод этих трех фрагментов занял у Ахмеда три часа без передышки. Теперь он перечитал переведенное и инстинктивно потянулся за одной из скрученных заранее тонких сигарет. Он уже взял сигарету в рот, но передумал и, отложив ее, решил перевести еще несколько строк.
«Старый/прежний Праведный Учитель (сделал) предсказание в средний день (предположительно, Солнечного) года, что Сыны света ополчатся на Сынов тьмы (и) прогонят врага из страны. Не исполнилось. Огонь (не) обрушился с небес. За (преступное) ложное предсказание он (был?) казнен. Среди людей смятение. Он (новый) Праведный Учитель, пришел и (высмеял) фарисеев и Лжеца, который ненавидел женщин. Затем он разгневал их этой (моей?) свадьбой из‑за ханаанских свадебных обрядов. Когда (этим) он спас эту рукопись, это больше (всего остального) озлобило фарисеев».
Ахмед просмотрел свои записи. «Спас эту рукопись»? Он стал подозревать, что установить личность автора ему удастся лишь после того, как он вернется к самому началу, к внешним виткам спирали, где была записана генеалогия, длинный перечень имен. Возможно, там он найдет имя рассказчика. И другие вопросы крутились у него в голове. Кто такой этот Лжец? И кто Праведный Учитель? Но для того, чтобы это установить, он должен понять, кто на самом деле был автором этих записей.
Это была скучная и утомительная задача, поскольку встречающиеся имена были ему незнакомы. Он выпил длинную линию хананеев, которая, к его негодованию, закончилась на именах отца и матери автора и на сообщении об их браке. Стало ясно, однако, что автор женского пола, потому что мужская линия продолжалась и дальше. Род жениха был назван «блестящим», или «сверкающим», а дедом жениха оказался Иаков‑Илия, равнин из секты ессеев.
– Что‑что? – воскликнул Ахмед, схватив свиток обеими руками. – Что‑что?

35

Виа Долороза не может быть Крестным путем Иисуса, потому что в его время дорога проходила через город в другом месте. Понтий Пилат не мог произнести – «Се Человек!» – стоя под аркой, потому что она еще не была построена. Евангелия утверждают, что Голгофа находится за пределами города. Сейчас она находится практически в центре его, но расположение первых городских стен достоверно не установлено. Существует даже довольно убедительная теория, согласно которой Христос был распят в Кумране, называвшемся в то время Новым Иерусалимом. Том с сожалением подумал о толпах греческих вдов, рыдающих в ничего не значащих местах.
Тому захотелось съездить к так называемой Садовой Гробнице, выдвигавшейся в качестве другого возможного места распятия Христа.
После того как Шерон застала его у себя дома почти в истерике, она вознамерилась взяться за него всерьез. Том сопротивлялся, не хотел ничего говорить, словно она была для него посторонним человеком, сующим нос не в свое дело. Шерон рассердилась. Она хотела знать не только все, что происходило с ним в Иерусалиме, но и то, что было в Англии. Ее расспросы стали более настойчивыми и приводили его в замешательство. Он увертывался от них – совсем как ее пациенты в реабилитационном центре, говорила она, а у нее нет времени играть с ним в эти игры.
Произошла довольно серьезная ссора, которая встревожила его – они ведь только‑только восстановили давние близкие отношения. Шерон пыталась вытрясти из него правду – в буквальном смысле взяв его за плечи:
– В чем дело, Том? Почему ты не хочешь мне сказать, что происходит?
На подходе к Садовой Гробнице Том замешкался. Тут же к нему с улыбками и зазывными жестами приблизились два араба:
– Эй, англичанин! Хэлло!
– Убирайтесь!
Арабы в досаде отступили.
«Почему они не могут оставить меня в покое? – подумал он. – Ни на секунду нельзя остановиться». Он посмотрел на парочку, настроенную теперь довольно агрессивно.
– Отвалите, если не хотите неприятностей на свою голову.
Он нырнул через ворота в сад и здесь наконец нашел оазис спокойствия. По‑видимому, хищники, рыскавшие в туристическом Иерусалиме, все‑таки уважали некие незримые границы. Никто здесь не выпрашивал шекели, не торговал сувенирными побрякушками.
Согласно археологическим представлениям Викторианской эпохи, которые горячо отстаивал генерал Гордон, этот сад, находившийся рядом с невзрачной арабской автобусной станцией, как нельзя лучше соответствовал обстоятельствам распятия Христа. Тут имелась тихая оливковая роща, с жасмином и олеандрами, и даже била вырыта небольшая пещера в желтом песчанике, которая вполне могла служить усыпальницей. Том пристроился на скамье в тенистой беседке, обхватив голову руками. Народ, бродивший по саду, не беспокоил его.
«Кейти, прости меня, прости меня, прости меня. Тебе так понравилось бы в этом саду. Почему мы не приехали сюда вместе?»
В последние дни он, похоже, только и делал, что просил прощения у Кейти. Подобно тому как размываются в воображении границы знакомого лица, его память развеяла утреннюю иерусалимскую жару и перенесла его в Дартмур, где они с Кейти были за полгода до ее гибели. Они радовались, что надели прочные туристские ботинки и водонепроницаемые куртки с капюшонами. Ветер, гулявший над болотистой равниной, хлестал их и поливал дождем то с одной, то с другой стороны. Зловещие багровые, как кровоподтеки, тучи надвигались на них, распухая на глазах и заполняя небо. Они стали искать убежища на скалистом гранитном островке, имевшем необычный вид: обточенные непогодой плоские камни с закругленными краями были нагромождены друг на друга. Они с Кейти прятались среди этих нагромождений от дождя и ветра. Их куртки промокли, вода ручьем текла с их носов. Намокла и одежда под куртками, так что холод пронизывал их до костей.
– Я обожаю болота в такую погоду, – сказала Кейти, сжав его руку. – Но в хорошую, пожалуй, все‑таки больше. В них есть что‑то угрожающее, и это ужасно мне нравится. А ты? Тебе это нравится?
– О да, – вяло произнес Том.
Она подшучивала над ним и пыталась его рассмешить, даже угостила его размокшей шоколадкой, словно он был маленький мальчик, которого надо было ободрить. Но это не подействовало.
– Выше голову, – говорила Кейти. – Ну и что, если мы промокли? Через час‑другой мы высохнем. Какое это имеет значение? Что может быть важнее, чем находиться рядом с человеком, которого ты любишь больше всех на свете?
– Ну, в данный момент есть масса куда более приятных вещей.
– Не будь букой. Скажи, что ты любишь меня.
– Я люблю тебя.
– Нет, не так. Посмотри мне в глаза и скажи это так, будто это самое важное из всего, что ты говорил в жизни. И будто это последнее, что ты сможешь сказать, пока мы живы.
Грозовые тучи между тем приблизились вплотную; вокруг потемнело. Из них низвергался целый водопад, и Том воспользовался этим, чтобы спрятать глаза, увильнуть от выполнения ее неуместной просьбы.
– Скажи мне это, Том. Посмотри на меня и скажи, что ты любишь меня.
Он открыл глаза и увидел совсем другое небо и ослепляющий свет Иерусалима. Она хотела сюда приехать. Она хотела приехать вместе с ним, а он отказал ей в этом.
Седовласый англичанин неторопливо водил по саду небольшую группу туристов. Его приглушенный голос спас Тома от воспоминаний.
– …Нам нравится в это верить, мы чувствуем, что это соответствует действительности. Слово «голгофа» означает «череп» или «место черепа». Если вы посмотрите вон на ту скалу, вы увидите, что она имеет форму черепа. Его должны были распять в людном месте, в назидание, а здесь в те далекие времена был оживленный перекресток. Понимаете, смерть при распятии была медленной, долгой. Человек мог оставаться в живых целых три дня – пока ноги поддерживали его вес. Без этой поддержки вес тела давил на легкие, и человек умирал раньше, задохнувшись. Поэтому иногда, как акт милосердия, римляне ломали у распятого кости голеней, ускоряя его смерть. Но Иоанн пишет, что у Иисуса голеней не перебили, и «сбылось Писание»: «кость Его да не сокрушится». А здесь вы можете видеть могилу, которая поистине замечательна, поскольку, обратите внимание, она пуста…
Туристы приблизились к пещере, выдолбленной в желтом камне. Том поднял голову и увидел у входа в сад мужчину в черном костюме, наблюдавшего за ним. Тот не торопясь отступил в сторону и скрылся за зданием привратницкой. Том поднялся и подошел к зданию, но мужчины там уже не было.
Том покинул сад, не оставив пожертвования.

36

Ахмед скреб голову с таким остервенением, словно у него там завелись насекомые. Свитки плохо поддавались его усилиям. Утром он вернулся к оставленному накануне переводу и был крайне неудовлетворен проделанной работой. Проверив, по своей привычке, перевод, он обнаружил в нем огромное количество ошибок. В небольшом отрывке он неправильно перевел семь существительных и сделал четыре несуразных грамматических ляпа. Даже если списать часть ошибок на то, что интерпретация текста еще не определилась, их изобилие было совершенно непонятно.
Как будто ночью кто‑то прокрался к нему и внес в текст изменения. Эта мысль побудила его открыть ящик оттоманки, в котором он хранил свои талисманы.
Ахмед коллекционировал талисманы и верил в них. Он был куратором собственного маленького музея. Ко многим экспонатам были прикреплены бечевки, чтобы носить их на шее. Другие были кольцами или браслетами, третьи – флаконами с непонятными, но навязчивыми запахами. Были среди них и высушенные скорпионы, ящерицы и прочие твари, а также усохшая человеческая голова и мумифицированный палец руки. Два последних экспоната представляли для него чисто академический интерес. То же самое он утверждал и относительно всех других предметов своей коллекции, но на самом деле он верил, что некоторые из них оберегают его от вторжений джиннов.
Спиральная форма рукописи напомнила ему об имевшемся у него медальоне подлинного ханаанского происхождения. Ахмед увидел его среди археологических находок в Угарите и украл.
Ахмед осторожно взял медальон в руки. Он представлял собой стершуюся и почерневшую бронзовую монету с просверленной дыркой, через которую был продет грязный шнурок. На монете было выгравировано клинописью – также в виде спирали – заклинание, которое Ахмед, при всей своей учености, не мог прочитать. Он полагал, что это обращение к Астарте, а спиральная форма записи служит ловушкой для злых духов, в которой, как в лабиринте, они должны заблудиться и пропасть. Повесив медальон на шею, Ахмед вернулся к работе над свитком.
Покончив с проверкой старого перевода, он засучил рукава и с удвоенной энергией приступил к новому фрагменту.
«Он собрал новый Совет двенадцати, в который входил Сиккари, но (без) фарисеев и саддукеев. Был провозглашен Правителем собрания. Злобный фарисей (Лжец) ненавидел его из‑за свадьбы в Ханаане и из‑за своей ненависти к женщинам.
Тут нанес удар чудотворец Молния (или Разветвленная Молния). Он сместил время по лунному календарю на один месяц, так что Праведный Учитель не был больше незаконным. Затем (я) вместе с другими ходила к смоковнице. Молния под именем Вефиль (изготовил) змеиный яд, а Учитель взял столетник и мирру, чтобы воскресить (его). С кем сбудется предсказание смоковницы, (поможет) (успеху) Мессии. Соответственно Писанию, этими (теми же) средствами будет воскрешен Страдающий Слуга Божий. О Совете двенадцати знали только он, Симон‑Молния, я и Сиккари. Мне не нравился план. Молния сделал подарок римлянину (подкупил), чтобы он не перебивал (ему голени) из милосердия».
У Ахмеда голова шла кругом. Он лихорадочно перечитал перевод и застрочил в блокноте: «Учитель праведности. Преследуемый „Злобным". Женат на рассказчице. Исполнение предсказания = плодоношению смоковницы после посадки, т. е. Ветхому Завету. Совет двенадцати приближенных. Страдающий Слуга/Правитель собрания, возможная смерть. Сиккари = зелот (?). Другое имя воскрешенного Вефиль = Лазарь? = Симон Маг, т. е. чудотворец? Он и был Лазарем? Сиккари, который был посвящен в план, – Искариот?»
Все это выглядело очень знакомо.

37

–Сделали‑сделали‑сде‑сде‑сде‑сделали, сделали.
– Кристина, это Шерон. Скажи мне, что ты приняла сегодня? Что ты приняла?
Когда Шерон пришла в реабилитационный центр, Кристина опять была в комнате «белого тумана». Шерон сменила работавшую с ней Тоби. Одна из обитательниц центра видела, как Кристина глотала за завтраком какие‑то розовые пилюли. Это было за полчаса до прихода Шерон.
– Откуда она взяла их, хотела бы я знать? – возмущалась Шерон.
– Очевидно, пронесла с собой. Вернее, в себе. Обычно это так делается, дорогуша.
– Оставь ее мне, Тоби. Я разберусь с ней. Скажи моей группе, что могут пока заниматься своими делами.
Тоби вышла, а Кристина начала раскачиваться и биться головой о войлочную стену:
– Сделали‑сделали. Тоби хочет от меня отделаться.
– Если ты будешь продолжать в том же духе, мы действительно отправим тебя в психушку. Мы не можем справиться с этими твоими заморочками. Все, что мы можем, – кормить тебя и развлекать с уроками макраме. Ты меня слышишь?
– На‑на‑на‑на, ша‑на‑на‑на. Хочешь знать, как они сде‑сде‑сде‑сделали это? Ша‑на‑на‑на.
Кристина то замыкалась в себе, то оживлялась; то переживала последствия детоксикоза и мрачнела, то приободрялась; то ее окутывал белый туман, то охватывала паника. Шерон и сама не выспалась и чувствовала себя не лучшим образом после ночных пререканий с Томом. Ее бесило, что, провозившись целый день с упрямыми клиентками реабилитационного центра, она вынуждена воевать с Томом, не желающим раскрываться перед ней. А без этого, как она знала, он не сможет справиться с чувством утраты. Он болезненно реагировал на ее вопросы. Шерон чувствовала себя гестаповцем, который клещами вытягивает из него информацию, ломая один за другим его пальцы. Том не понимал, что, только рассказывая о своих проблемах или выходя из себя, крича и плача, он сможет избавиться от преследующих его комплексов и смириться с неизбежностью потери.
– Ша‑на‑на‑на‑на‑на.
– Ты меня утомила, Кристина.
Чему все эти терапевтические сеансы научили Шерон в первую очередь, так это тому, что необходимо заботиться и о собственных переживаниях. Если она сердилась на пациента и не говорила ему об этом, то, как правило, расплачивалась потом. Разрядка была необходима для выживания. Терапевт, сохранявший спокойствие, владевший собой и делавший вид, что работа с трудным пациентом на него не воздействует, через пару лет сам становился глубоко больным человеком. Переход от положения врача к положению пациента мог произойти за одну ночь, такое случалось не раз. Депрессия и чувство безнадежности более заразны, чем скарлатина.
– Я устала от этих твоих игр, мне надоело, что я не получаю от тебя ничего в обмен на всю мою помощь тебе. У меня больше нет терпения, оно истощилось. Я попрошу Тоби заняться тобой или, если она не может, кого‑нибудь еще. Счастливо оставаться. – Шерон поднялась.
Кристина продолжала раскачиваться.
– Сде‑сде‑сделали. Я СКАЖУ ТЕБЕ, ЧТО ПРОИЗОШЛО! – крикнула она, когда Шерон уже собиралась выйти из комнаты. – Сде‑сде‑сделали, я скажу тебе, я скажу тебе. – Она стала раскачиваться быстрее, ударяясь затылком о войлочную обивку стены.
Шерон вернулась к ней и опять села:
– Что за таблетки ты приняла?
– Это неважно неважно неважно я скажу тебе Я СКАЖУ ТЕБЕ КАК они это сделали, сделали. Они перебили его кости, да‑да, перебили его голени, вот как они это сделали, эй‑эй, я пытаюсь, эй, перебили, он не должен был умереть, нет‑нет, он не должен был умереть, он должен был висеть там, ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО Я ПЫТАЮСЬ, просто висеть там, пока его не снимут, не мертвого, нет‑нет, совсем нет, только притворяющегося мертвым, чтобы жить дальше, в этом все дело, ОН НЕ ДОЛЖЕН БЫЛ УМЕРЕТЬ, но ты знаешь кто, ты знаешь кто, ЭТО БЫЛ САУЛ, он велел им ПЕРЕЛОМИТЬ ЕМУ КОСТИ, он сказал сломать ему голени, это он сделал. Вот как они сделали это! Сделали это!
Кристина стала биться головой о стену уже с размаху. Шерон старалась удержать ее:
– Кто это был? О ком ты говоришь, Кристина? Я не понимаю.
– Кто? Кто? Я же пытаюсь сказать тебе, я пытаюсь, Я ГОВОРЮ ОБ ИИСУСЕ! ИИСУСЕ! НЕСЧАСТНОМ ИИСУСЕ! ОНИ ПЕРЕЛОМИЛИ ЕМУ ГОЛЕНИ! ВОТ КАК ОНИ ЭТО СДЕЛАЛИ! ИИСУС! МОЙ БЕДНЫЙ ИИСУС! – Кристина перестала раскачиваться и повалилась на пол, отчаянно воя, тело ее сотрясалось от рыданий.
Шерон пыталась поднять ее и успокоить:
– Это все пилюли, Кристина. У тебя просто… Что ты приняла?
– Не‑е‑е‑е‑т! Бедный Иисус. Бедный Иисус.
Ее невозможно было утешить. Она плакала так, словно ей только что сообщили ужасную новость. Тело ее содрогалось в конвульсиях, она задыхалась от собственных рыданий. Но неожиданно она перестала плакать. Растянувшись на полу в полный рост, она прижалась головой к ковру, намокшему от ее слез. Затем она произнесла твердым и ясным голосом:
– Я Мария Магдалина.
– Да‑да, – отозвалась Шерон успокаивающим тоном. – Замечательно. А я Дева Мария.
Кристина сразу села с негодующим выражением лица. Она отвела с лица свои длинные каштановые волосы и заговорила вдруг голосом, который Шерон слышала утром по радио в машине. Это был тот же самый голос, без всякого сомнения. Утром Шерон остановила из‑за него машину посреди транспортного потока, и теперь снова он заставил ее похолодеть.
– Почему ты хочешь заткнуть мне рот? Это я, Шерон, это я. Я пытаюсь рассказать тебе, что произошло.
– Кристина!
Кристина замотала головой и с силой потянула в сторону воротник, словно он причинял ей боль.
– Я задыхаюсь, – сказала она. Слова произносила Кристина, но голос принадлежал Кейти. – Я задыхаюсь, задыхаюсь, задыхаюсь. Я не могу дышать.

– Не знаю, что и посоветовать, дорогая моя. Я здесь столько всего навидалась, что теперь уже ни в чем не уверена.
Они пили по второй чашке чая в кабинете Тоби. Услышав, как Кристина говорит голосом ее умершей подруги, Шерон попятилась из комнаты и с воплем ринулась по коридору. Тоби чинила дверную петлю поблизости и выскочила на крик. Взглянув на Шерон, она тут же повела ее в свой кабинет, попросив другую сотрудницу присмотреть за Кристиной:
– Марсия, сделай доброе дело, посиди с Кристиной в «белом тумане». Мне надо проконсультировать нашего консультанта.
Однако консультировать Шерон она не стала, а лишь выслушала ее.
– Не знаю, как это объяснить, Тоби, но мне все это каким‑то образом передалось. Том не может примириться со смертью жены, и это заразило меня. В первый раз можно было списать это на разыгравшееся воображение, но если бы ты слышала Кристину…
– Что именно произошло? Расскажи мне толком с самого начала.
– Кристина несла свой обычный бред, а затем словно переключателем каким‑то щелкнули, и она заговорила голосом Кейти – таким же, какой я слышала по радио вчера утром. Не просто похожим, а точно тем же.
– А как дела с этим Томом? Вы хоть спите вместе?
– Тоби!..
– А что такое? Ты что, плохо изучила меня за все эти годы? Ты думаешь, я осуждаю тебя?
– Нет. Но, если ты хочешь сказать мне, что это случилось из‑за того, что я испытываю чувство вины из‑за смерти жены моего парня, я закричу.
– Вот и хорошо. Бывает, что это помогает.
– Но я не испытываю никакого чувства вины, действительно не испытываю!
Тоби постучала себя по голове:
– Здесь – нет. – Она положила руку на свою большую грудь. – А здесь?
– Нет, не согласна.
– Ты забыла, что чувствовала, когда впервые появилась здесь?
– Ну давай, попрекай меня опять этим.
– Я не попрекаю тебя. Я только хочу, чтобы ты не забывала, что мы все в некотором смысле пациенты.
Шерон пришла в реабилитационный центр на Бет‑Хакерем, когда была вынуждена признать, что у нее есть серьезная проблема, и проблема эта – кокаин. Она приобрела привычку к нему за те полтора года, что прожила с богатым агентом по недвижимости, а когда их связь прервалась, то все, что у нее осталось, – это дорогостоящая привычка, которая была ей явно не по карману. Так что она обратилась в центр за помощью и получила ее. Тоби заметила, что она сочувствует другим больным, умеет найти к ним подход и поддержать их. Тоби разглядела в Шерон настоящий психотерапевтический талант и убедилась, что она справляется с их работой более успешно, чем кое‑кто из профессионалов, состоящих у них в штате. Ее тоже приняли в штат, сначала на полставки, но она быстро освоилась и стала подниматься по служебной лестнице.
Тоби заражала сотрудников центра своим энтузиазмом. Эта приземистая полногрудая седая еврейка, доводившая окружающих до белого каления своей прямотой, оказалась самым умным человеком из всех, с кем Шерон довелось когда‑либо повстречаться. Ее принципы были просты и основывались на убеждении, что все без исключения люди обладают неограниченными способностями ко лжи и самообману и больше всех страдают от этого сами. Прежде всего перестаньте обманывать самих себя, говорила она, – и полдела сделано. Больше того, говорила она Шерон, нельзя длиться на людей за то, что они обманывают самих себя, надо любить их за это, потому что это признак их принадлежности к человеческому роду. Всякое самоусовершенствование, полагала Тоби, начинается с попытки отказаться от иллюзий в отношении самого себя.
Когда Тоби говорила «мы все пациенты», она понимала это буквально. Второй причиной, по которой она взяла Шерон в штат, был тот факт, что Шерон напоминала ей ее саму: Тоби в прошлом лечилась от алкоголизма.
– Ну, и что ты хочешь сказать в связи с этим? – спросила Шерон, оттаяв.
– Тома что‑то терзает, это ясно. Судя по тому, что ты рассказывала мне, это связано с гибелью его жены. И если это действительно так, то теперь, когда вы стали любовниками, ты разделила с ним его невроз. Ты думала, что, забравшись к нему в постель, поможешь ему, я тебя знаю. Но при этом невозможно уберечься от воздействия чувств и эмоций партнера – они как болезни, передающиеся половым путем. И даже хуже: они взгромождаются тебе на спину и спокойно живут там.
– Это звучит совсем как у Ахмеда с его джиннами.
– А, этот араб. Как у него дела? Ты видишься с ним?
– У него в целом все по‑прежнему.
– Да, он тогда устроил здесь сущее светопреставление. Именно после этого я решила сделать наше заведение чисто женским. Но ты с ним неплохо поработала.
– Не уверена.
– Что ты собираешься делать с Томом? Заставь его рассказать тебе все откровенно.
– Господи, будто я не старалась! Я чувствую, что в нем что‑то сидит, но извлечь это из него – все равно что пытаться протащить верблюда сквозь игольное ушко.
– Вот‑вот! – Тоби расплылась в улыбке. – Навостри уши и дай ему выговориться, дорогуша!
Иногда Шерон хотелось прикончить Тоби на месте.

Вечером Шерон рассказала Тому о том, что произошло в этот день. К сообщению о голосе Кейти она подготавливала его постепенно, чтобы в нужный момент огорошить им Тома и заставить его заговорить.
– Кристина выдала мне целую историю об Иисусе Христе и его распятии.
– Это был заговор, – выпалил Том.
– Что? Что ты сказал?
– Не знаю, почему я сказал это, – ответил Том смущенно. – У меня это вырвалось.
– Но что ты имеешь в виду?
Том отвел взгляд.
– Скажи мне, Том. Скажи, или…
– Я не могу это объяснить.
– А ты попробуй.
– Да все этот голос у меня в голове. Я говорил тебе, это началось, когда я приехал в Иерусалим. Он постоянно звучал у меня в мозгу, как магнитофонная запись, которую забыли выключить. Женский голос. Затем это, казалось, была уже другая женщина. Голос появлялся среди бела дня, как какой‑то сон наяву, или в те моменты, когда я уже засыпал. А теперь он исчез. Он перестал звучать несколько дней назад – сразу после того, как мы впервые занялись любовью. Он пытался рассказать мне необычную версию распятия Христа. Это был заговор. Они знали Священное Писание и хотели, чтобы Иисус выполнил все предсказания и убедил всех, что он действительно Мессия. Все это было подстроено. Они не хотели, чтобы он умер. Вот и все. Так что не знаю, что ты от меня хочешь.
– Все нормально, Том. Просто расскажи мне.
– Во всяком случае, голос перестал звучать. Внезапно. После того как мы стали заниматься любовью, его больше не было, и я думал, что все кончилось. Но призрак вернулся. Помнишь тот вечер, когда ты пришла с работы, а я кричал? Я думал, что я сплю в постели с тобой, но оказалось, что это кто‑то другой или что‑то другое.
– В этой истории говорилось что‑нибудь о переламывании голеней Иисуса на кресте?
– Нет. А почему ты об этом спрашиваешь?
– Потому что одна больная девица в нашем центре говорила об этом. Она говорила очень бессвязно, но повторила несколько раз, что они переломили ему кости и из‑за этого он умер.
– Если распятый не опирается на ноги, то его собственный вес давит ему на легкие, и он умирает от того, что не может дышать. Один человек говорил мне об этом. Это делалось для того, чтобы уменьшить страдания.
– Или убить того, кто не должен был умереть?
– Да, наверное. А между тем в Библии говорится, что они не переломили ему голени. Но какое отношение все это имеет ко мне, Шерон? Почему все это сыплется на меня?
Наступил момент, когда пора было сказать ему.
– Том, я думаю, что это был на самом деле другой голос.
– Что‑что? Другой голос?
– Том… – начала Шерон, но не успела сказать то, что собиралась, так как зазвонил телефон. В первый момент она не хотела прерываться, но затем встала и сняла трубку.
– Да? О! Да. Правильно. Угу. Да. В самом деле? Угу. – Она положила трубку. – Это Ахмед. Он в страшном возбуждении. Похоже, его взволновало что‑то, связанное с работой над твоими свитками. Он хочет, чтобы мы к нему пришли.
– Прямо сейчас?
– Да, – вздохнула она, – прямо сейчас.

38

– Вам следует знать, что я проработал всю ночь над вашим кошмарным свитком. Скажу вам честно, я не хотел браться за него. Но меня одолевала моя джинния, и я подумал, что, посвятив несколько часов переводу, отделаюсь от нее.
И правда, вид у Ахмеда был такой, будто он не спал целые сутки. Квартира его, против обыкновения, была в беспорядке. На письменном столе громоздились кипы справочников и словарей. Свиток, однако, лежал на отдельном столе, под лампой.
Но если в лице его читалась усталость, то языком Ахмед работал очень быстро. Он разгладил свои черные усы.
– И что же я обнаруживаю? В этом вашем треклятом свитке просто кишмя кишат джинны. Кишмя кишат! Они ползают по нему, высасывают буквы и все время меняют смысл текста. Стоит мне моргнуть, как там уже написано совсем не то, что было.
– Ахмед, кончай молоть вздор. Скажи нам, что там написано?
– Вздор? – Араб картинно покачал коричневым пальцем под носом у Тома, но его сердитый ответ был обращен к Шерон: – Спроси его! Спроси своего английского любовника! Он знает! Он знает, что это не вздор. – Затем он опять повернулся к Тому и очень церемонно предложил ему стакан чая с мятой.
– Дай ему лучше пива! – сказала Шерон. – Оно доставит ему гораздо больше удовольствия, чем твой дурацкий чай.
– Она знает, что я мусульманин и не пью пива.
Шерон сорвалась со своей подушки и подошла к холодильнику, накрытому еще одним палестинским клетчатым платком. Открыв дверцу, она продемонстрировала батарею бутылок пива «Маккаби», взяла три штуки и откупорила их.
– Он просто жалкий скряга.
– Я люблю тебя, – ответил Ахмед, принимая от нее одну из бутылок. – Переезжай ко мне. Будь моей возлюбленной.
– Я говорила о тебе с Тоби. Она шлет тебе привет.
– Это ужасная женщина, – сообщил Ахмед Тому. – Она чуть не убила меня своими вопросами.
– Она спасла ему жизнь, – заметила Шерон.
– Я соглашусь скорее провести ночь с джиннией, чем увижусь с этой женщиной снова. Пожалуйста, передай ей, что я не шлю ей ответного привета.
– Расскажи нам о свитке, Ахмед!
– Ну да, свиток. Я уже сказал вам, что работал над ним всю ночь? Надеюсь, вы оцените это. Но сначала, Том, я хочу знать о человеке, который дал его тебе. Как по‑твоему, он знал, что там содержится что‑то очень важное?
– Никакого сомнения на этот счет у меня нет. У него это было даже манией. Он говорил, что очень многие хотят выкрасть свиток у него. А с тех пор, как он отдал его мне, за мной, как мне кажется, тоже стали следить.
– Возможно, ты прав. На первый взгляд все выглядит так, будто свиток написал сам Иса.
– Кто?! – воскликнули Том и Шерон одновременно.
– Иисус, – поправился Ахмед. – Я сказал «на первый взгляд». В рукописи, без всякого сомнения, приводится родословная Иисуса. Отец, Иосиф, дед Иаков‑Илия и так далее вплоть до царя Давида. Я полагаю, мы с вами достаточно взрослые люди, чтобы отбросить идею непорочного зачатия, да? Так что сначала я решил, что имею дело с манускриптом вашего Мессии. Можете представить себе, как это меня удивило. Как вы помните, в исламе мы тоже чтим Ису, как одного из пророков. Короче, мне пришлось целый час не курить, чтобы в голове прояснилось.
– Но оказалось, что это писал не Иисус? – спросила Шерон.
– Да, не Иисус. Выяснилось, что это, по всей вероятности, родословная мужа той женщины, на которой он был женат. Не удивляйтесь. По всей вероятности, Иисус все же был женат. Христианская Церковь умалчивает об этом в Евангелиях, но в Апокрифах имеются кое‑какие намеки и даже прямые свидетельства этого. К тому же Иисус был раввином, и было бы очень странно, если бы он оставался холостым.
– Магдалина? – прошептал Том.
– Мария Магдалина, – подтвердил Ахмед. – Я так думаю. Автор рукописи, несомненно, женщина, но она не называет себя.
– Продолжай…
– Вы помните, что у Иисуса был брат?
– Иаков, – откликнулся Том. – В Евангелиях говорится, что у него был брат Иаков.
– Совершенно верно. Но автор манускрипта, кто бы это ни был, сначала вроде бы выступает как враг Иакова. Она относится к нему без уважения и не называет по имени, отзываясь о нем как о «Трудном» и «Противоречивом». Однако интерпретировать ее слова приходится с большой осторожностью, потому что текст написан своего рода кодом. Похоже на то, что автор заключила своеобразный союз с этим «Трудным», то есть Иаковом, против врага, которого она называет «Лжецом» или «Лживым учителем». Они вели нешуточную борьбу по поводу некоего нового религиозного учения. От всех этих условных имен – «Лжец», «Враг», «Праведник» и так далее – можно свихнуться, потому что неясно, о ком идет речь, и к тому же они меняются в зависимости от того, говорится ли о прошлом или о будущем. Плюс замечательные особенности иврита, где одинаково пишется «Учитель убил его» и «он убил Учителя», так что понимай как хочешь. Приходится переводить по контексту. Я зачитаю вам отрывок, в котором я для ясности сгладил все двусмысленности.
Ахмед отыскал на письменном столе листок бумаги со множеством вычеркнутых строк и исправлений. Он прочитал им вслух:
– «Когда победы Истины Смоковницы из‑за Лживого не удалось добиться, брат Праведного Учителя вступил в сговор со Лживым языком, и стороны Востока и Запада объединились против всех. Его брат и Лжец подошли ко мне около могилы. Но я не узнала его. Потому что он вступил в сговор со Лживым языком, который приказал переломить ему голени. Смоковница была полита животворной влагой, с учетом всех предсказаний, у корней. Но не исполнилось».
Тома пробрала дрожь.
– Мария Магдалина. Сцена в саду около могилы, когда она не узнает воскресшего Христа.
– Смоковница, – заметил Ахмед, – дает плоды не сразу после посадки. Сначала дерево должно вырасти, а растет оно медленно. Автор манускрипта вместе с сообщниками пытался сделать так, чтобы предсказания сбылись. Она была замужем за главным героем всей этой истории.
– Каким героем? – спросила Шерон. – И что за предсказания?
– Все это есть в Ветхом Завете. Страждущий Слуга Божий, Исцелитель, Мессия на осле. Послушайте вот это: «Сиккари, который помогал осуществить план Мага, убил себя с горя. Совет двенадцати распался. Я не захотела общаться с фарисеями, которые казнили Праведного Учителя. Моего мужа. Моего Учителя. Мою жизнь»… Тут, конечно, много темных мест, – заметил Ахмед, – но ясно, что был план сделать так, чтобы предсказания сбылись, однако он был сорван самым плачевным образом. Все пошло не так, как было задумано, запуталось, и в результате Праведный Учитель был казнен. После этого некий человек, по‑видимому Иаков, и другой человек, «Враг», «Иерусалимский Лжец», объединили силы и попытались привлечь автора рукописи к новому движению, но им это не удалось.
– Да, – сказал Том, встал и, подойдя к столу, взял свиток. – Они переломили ему голени, когда он был на кресте. Он не должен был умереть. Он должен был выжить и затем вернуться – якобы с того света.
– Ты опережаешь меня, – сказал Ахмед. – Но именно это предполагается в данной рукописи. Помните Лазаря? Вся история с ним была сфабрикована. Он принял какое‑то снадобье – возможно, легкий яд, позволявший симулировать смерть. Все, что надо было сделать, – продержать его живым до тех пор, пока они не выведут яд из организма. В свитке упоминается алоэ и мирра. Сок алоэ – сильное слабительное, а мирра размягчает содержимое кишечника и облегчает его прохождение.
Том помахал свитком под носом у Шерон:
– Ну вот, опять будешь говорить, что все это только у меня в голове, что это мои галлюцинации? Что все дело только в моем чувстве вины, и если я буду говорить с тобой об этом, то все исчезнет? Вот, здесь это все написано! Откуда я мог это знать? Откуда?
– А что ты знаешь? Ничего, – ответила Шерон.
– Я знаю, что он не должен был умереть. Они хотели договориться с римлянами, чтобы ему не ломали кости, но это не удалось. Они хотели возглавить движение, но действовали неудачно. Все сводилось к этому плану, но он был сорван.
– Успокойся, – вмешался Ахмед. – Ты слишком возбужден. Ты пугаешь бедного старого Ахмеда. Сядь. Выпей пива. Покури что‑нибудь. Только успокойся. – Том положил свиток на стол и снова сел на свою подушку, обхватив голову руками. – Ну вот, так‑то лучше, – сказал Ахмед. – А теперь скажи, откуда ты все это знаешь.
Том посмотрел в бархатные глаза Ахмеда:
– Моя джинния сказала мне это.

39

–А почему у вас с Кейти не было детей? – спросила Шерон.
Они пили «Маккаби» в кафе «Акрай», делая вид, что разглядывают прохожих.
Том глотнул пива.
– А почему у тебя их нет?
Шерон накрыла его руку своей:
– Нет, так не пойдет. Я задаю тебе вопрос, а ты отвечаешь откровенно и честно, не пытаясь отбиваться от меня. Так, как если бы я была просто другом.
Том перевел взгляд с ее руки на поднятое к нему лицо. Губы ее были сжаты, в глазах поблескивали искорки зарождающегося гнева. Что ж, она имела право сердиться. Это касалось ее непосредственно. Он подумал о том, что сказал ему Ахмед, когда они уходили от него.
Как и в первый раз, Ахмед пропустил Шерон вперед, чтобы перекинуться с Томом парой слов в дверях.
– Она знает? – спросил он шепотом.
– О чем?
– О том,что твоя джинния раздвоилась и теперь сидит также у нее на спине. Ты‑то, надеюсь, знаешь об этом?
Он посмотрел в глаза Ахмеда, пристально глядевшие на него, и подумал, не хочет ли Ахмед сказать этим просто, что они с Шерон любовники. Он молча вышел вслед за Шерон на залитую солнцем улицу.
Шерон между тем ждала ответа.
– Прости, задумался. Она хотела детей, а я нет.
– Почему?
– Мне казалось, что родить ребенка – это все равно что умереть или начать жить с другой женщиной. Я не мог решиться на это.
– Вы из‑за этого конфликтовали?
– Да, иногда. Часто.
Но каждый день это происходило только в последний период их тринадцатилетней совместной жизни. Биологические часы Кейти начали тикать все громче и громче. Ему вспомнилось, как он познакомился с ней, схватив за ногу.
– М‑да, за ногу, – произнес он, выныривая из потока воспоминаний.
– Что? – спросила Шерон.
– За ногу. Я не рассказывал тебе, как я поймал ее за ногу на вечеринке? Когда после ее смерти мне стало казаться странным, что она так долго отсутствует, как‑то ночью я обнаружил, что держу в руках ее туфлю. Я даже взял ее с собой в постель, словно собаку. Вцепился в ее туфлю, и было такое впечатление, что я не выпускал ее из рук с той самой вечеринки, а Кейти вовсе не умерла, а просто сняла туфлю.
«Наконец‑то он заговорил», – подумала Шерон.
– Ты, наверное, очень любил ее?
Губы его угрюмо скривились, готовясь к ответу, но прежде, чем они успели произнести его, чья‑то тень заслонила от них лившийся из бара неоновый свет. Они подняли головы.
Тень отбрасывал низенький темноволосый человек с сильным загаром. Он был в черном костюме и с портфелем. Лицо его изображало вежливую улыбку, которая, похоже, доставляла ему такое же неудобство, как и его тесный воротник.
– Вы разрешите присесть к вам? – спросил он.
Том посмотрел на Шерон:
– Это вот он повсюду следует за мной.
– Прошу прощения, – сказал незнакомец. Его натянутая улыбка обнажала задние желтоватые зубы. – Так вы не против, если я сяду? – Он поставил портфель под стол. – Вы, наверное, знаете, кто я такой.
– Нет, не знаю, – сказал Том.
Незнакомец протянул руку для рукопожатия, при этом рукав его пиджака съехал назад чуть не до локтя.
– Ян Редхед. – Широкая улыбка опять расплылась по его лицу, задержавшись на нем чуть дольше, чем следовало. – Англичанин, – добавил он.
Том ответил на рукопожатие, Шерон тоже вяло протянула руку. Редхед заметно нервничал. Наконец он уселся.
– Разумеется, нас интересует свиток.
– «Нас» – это кого? – спросила Шерон.
– Мы полагаем, что Давид Фельдберг передал его вам, – быстро заговорил Ян Редхед. – Нам пришлось ждать, пока не выяснится, кто наследовал имущество мистера Фельдберга, и мы сделали наследникам щедрое предложение о покупке свитка, но завещание пока еще не утверждено официально, и к тому же среди его имущества свитка не обнаружено. Мы полагаем, что он отдал его вам.
– Да, это так.
– Ну, слава богу. Я имею в виду, хорошо, что наконец стало известно, где находится рукопись. Он говорил вам, что мы уже несколько лет предлагали ему придать свиток? Несколько лет. А… а свиток все еще у нас?
– Нет.
– А где же он?
– Я продал его.
Редхед пал духом.
– Продали? Кому?
Том посмотрел на Шерон:
– Не помнишь, откуда были эти люди?
– Вроде бы из какого‑то института.
– Только не говорите, что это были Христовы Братья!
– Нет, не они.
– Католики? – подсказывал Редхед. – Какая‑нибудь хасидская группа?
– По‑моему, они назвались «англиканцами», – сказала Шерон.
– Но этого не может быть! – плачущим голосом воскликнул Редхед. – Англикане – это мы!
– Значит, они нам соврали, – быстро нашлась Шерон.
– И сколько они вам заплатили?
– Простите, но это, мне кажется, наше личное дело. Редхед шлепнул ладонью по столу:
– Я только хочу сказать, что я мог бы предложить больше. На меня возложена задача во что бы то ни стало раздобыть этот свиток. А я с ней не справился. Вы не представляете, что это значит для меня.
– Сочувствую, – сказал Том.
Редхед посмотрел на него сердито:
– Вы христианин?
– Да, но постоянно забываю об этом.
– Вы даже вообразить не можете, какую ценность представляет этот свиток для всего христианского сообщества!
– А может, и для еврейского сообщества? – вставила Шерон.
– Вы еврейка? Она еврейка? Я не говорю, что он не представляет важности для евреев. Но для нас он еще важнее. Мистер Уэбстер, я думаю…
– Вы даже имя мое знаете?
– Мистер Уэбстер, я думаю, вы христианин, что бы вы там ни говорили. Это видно. Позвольте, я дам вам кое‑что.
Он взгромоздил портфель на стол и щелкнул медными замками. Том был почти готов увидеть пачки банкнот, но в портфеле оказалась мешанина из бумаг, цветных мелков, разноцветных ручек и стикеров. Редхед вытащил визитную карточку и протянул ее Тому. Он уже хотел закрыть портфель, но в этот момент Том заметил пачку крупных открыток с ярко раскрашенными библейскими сценами. Такие открытки раздают детям в воскресных школах.
– Я собирал такие, – сказал Том, указав на открытки.
– Я курирую воскресную школу, – объяснил Редхед чуть ли не извиняющимся тоном. – Здесь, в Иерусалиме.
– У меня была коллекция, в которой не хватало только одной открытки. Она называлась «День воскрешения мертвых».
– Я как раз хотел сказать, – произнес Редхед, закрывая портфель, – что в коллекции нашей церкви тоже не хватает некоторых открыток. И одна из них – этот свиток. Если по зрелом размышлении вы найдете возможность помочь мне, то, пожалуйста, свяжитесь со мной. Адрес указан на этой карточке. – Он поднялся и протянул руку сначала Шерон, потом Тому. – Как знать, может быть, мы сможем отыскать для вас эту недостающую открытку.
Он удалился, а Том и Шерон молча уставились друг на друга.
– Терпеть не могу людей, которые говорят иносказательно, – бросил Том.
– По‑моему, он действительно имел в виду открытку, – отозвалась Шерон.
Они заказали еще по пиву.
– И как ты поступишь? – спросила Шерон.
– Не знаю, – ответил Том. – Понятия не имею.
– А его замечание насчет того, что ты христианин, по‑моему, задело тебя за живое, да?
– Оно напомнило мне о Кейти. За несколько месяцев до смерти она вдруг ударилась в религию.
– Кейти? В ней никогда не было ни капли ханжества.
– Да. Но знаешь, как это бывает с людьми в старости, – ими начинают завладевать мысли о Боге. То же самое было и с Кейти. Я уверен, она знала, что скоро умрет.

Том был страшно удивлен, когда месяца за два до смерти Кейти как‑то попросила его сходить с ней в церковь. Ее религиозные искания всегда были неопределенны и обычно оканчивались чтением статей о НЛО. Готические соборы привлекали ее меньше, чем таинственные круги, за одну ночь возникающие на траве. Поэтому Том не сразу понял, о чем речь, когда однажды утром Кейти оторвала его от чтения воскресной газеты замечанием:
– Сегодня Праздник урожая!
– Праздник урожая? – переспросил он тупо. Он сидел, лениво развалившись в кресле, был небрит и плохо соображал. С таким же успехом она могла произнести «Тоттенхем хотсперс», «Чизбургер», «Три часа».
– Нет, спасибо, – отозвался он.
– Раньше ты вроде бы был верующим. Ты всегда говорил, что веришь.
– Ну да, возможно. Не знаю. Мне казалось, что тебя больше интересуют Нераскрытые Тайны Земли.
– Это то же самое, Том. И то и другое – выражение благодати.
– Благодати?
– О господи! Неужели все действительно настолько плохо? – Она неожиданно прыгнула к нему на колени, обняла и поцеловала. – Ну пожалуйста, пойдем! Пожалуйста, пойдем! Пожалуйста, пойдем!
– Зачем?
– Что‑то должно случиться, Том, вот зачем. Я чувствую. Может быть, небо расколется пополам, и на нем вдруг появится твоя татуировка, только очень большая, – что‑нибудь вроде этого.
Он стал изучать татуировку, чтобы не смотреть ей в глаза. Ему не хотелось идти на этот Праздник урожая, – так он ей и сказал. К его полному изумлению, Кейти заплакала. Она уже очень давно не пыталась добиться от него чего‑либо с помощью слез, и вот, пожалуйста, теперь рыдает и стенает так, словно стоящий рядом Том – это монстр, прославившийся на всю округу тем, что избивает жену.
В принципе, он мог бы и уступить ей, но их препирательства зашли слишком далеко и стали делом принципа. Кончилось тем, что она пошла одна. Когда они встретились вечером, Том спросил, понравилось ли ей на празднике. Кейти покачала головой и не разговаривала с ним весь вечер. Так и умирала их любовь.
– Я не хотел идти в церковь, хотя мне ничего не стоило…
– Том, о чем ты? – спросила Шерон.
Том вернулся к действительности.
– Да просто… Она будто знала, что скоро погибнет.
– Не говори ерунды, Том, – сказала Шерон, но тут же вспомнила свой последний разговор с Кейти.
– Пошли в Гефсиманский сад, – выпалил он.
– Сейчас? Ночью?
– Да, сейчас. – Он встал.
– Зачем? Какой смысл? Ворота уже закрыты.
– Я должен это сделать. Поставить свечку. Так ты пойдешь? Ради Кейти.
Как она могла отказаться, если он так ставил вопрос? Хотя идти туда ей совсем не хотелось, особенно ночью. Ей и днем‑то не понравилось в этом саду, когда она однажды посетила его. Она, как и многие евреи, испытывала чувство, что христианские реликвии бросают ей обвинение, они заставляли ее думать о том, что со времен Средневековья евреи были для христиан козлами отпущения. Отзвуки предательства и страдания, витавшие в Гефсиманском саду, лишали его привлекательности и делали, скорее, пугающим. Шерон чувствовала себя в нем неуверенно. Но Том ощущал в этом месте какую‑то странную энергетику. Правда, она мало что поняла из его путаных объяснений, кроме того факта, что здесь его ужалила в губу пчела.
Нет, она не имела никакого желания ехать в Гефсиманский сад ночью, но в данной ситуации и отказаться не могла. И вот она через весь город повезла туда Тома, сидевшего рядом с ней в раздраженном молчании. Около сада Шерон остановила машину, и они поднялись по склону к воротам.
Ворота, как и предсказывала Шерон, были заперты, но в пещере, где Том беседовал с францисканским монахом, виднелся желтый огонек. Том схватил Шерон за руку и повел ее вдоль стены в сторону от ворот, пока не нашел место, где они могли перебраться через стену. Не обращая внимания на ее протесты, он полез первым и потянул ее за собой. Серп луны слабо освещал сад сквозь проползавшие по небу обрывки облаков. Освещенные листья призрачных оливковых деревьев были похожи на серебряные монетки, рассыпанные по розовато‑лиловому небу. Том оперся рукой на один из узловатых перекрученных стволов.
– Какого черта нам здесь надо? – простонала Шерон.
Том заметил у своих ног среди корней оливы какой‑то предмет. Это была наполовину засыпанная землей маленькая стандартная Библия. Он поднял ее. Книга была старой и полуистлевшей. Кто‑то из паломников или туристов то ли обронил ее здесь, то ли забыл, то ли оставил нарочно. Том открыл книгу, корешок ее при этом отвалился. Он хотел посмотреть, можно ли что‑нибудь прочитать в Библии, но увидел вместо этого скользкого, похожего на слизняка червя, прогрызшего целый туннель сквозь страницы. Червяк вылез из своего туннеля, быстро прополз к краю страницы и забрался на большой палец Тома.
– Уф! – Том с омерзением отбросил Библию.
– В чем дело?
– Черная личинка.
Шерон подняла книгу, но перед ней были абсолютно чистые и целые страницы.
– Я не вижу никакой личинки.
– Пойдем.
Приблизившись к пещере, они увидели монаха в францисканской рясе, сидевшего за столом и деловито писавшего что‑то. Судя по его движениям, он занимался тем же, что и монах, которого Том встретил здесь в тот день, когда его укусила пчела: чертил линии на листе бумаги. Но это был другой монах.
Он показался Тому похожим на ребенка. Когда они подошли еще ближе, стало ясно, что это, во‑первых, карлик, а во‑вторых, негр. По‑видимому, шарканье их ног в пыли донеслось до его ушей, потому что он поднял голову и слегка склонил ее набок, прислушиваясь. Том и Шерон попятились в тень деревьев.
Отложив ручку, монах соскользнул со стула и вразвалку подошел к выходу из пещеры. Они увидели, что глаза его почти целиком белые и покрыты склеротической пленкой слепого человека.
У Тома вырвалось тихое восклицание. Монах застыл и повернул к ним голову. Было видно, что он напрягает слух, белки его глаз быстро вращались. Он крикнул что‑то на языке, которого они не поняли, затем по‑английски:
– Кто здесь?
Они затаили дыхание.
– Человек или дух? – крикнул монах. – Говори!
Постояв еще несколько секунд, он вернулся к столу, вскарабкался на стул и снова стал вычерчивать линии.
– Ну что, поехали домой?
– Нет, подожди, еще рано, – ответил Том.
Они углубились в оливковую рощу. Том вел Шерон к тому месту, где ему встретилась Магдалина.
– Вот здесь, – сказал он и вдруг, грубо схватив ее, стал целовать.
Шерон засмеялась и обняла его, затем обхватила руками его лицо. Его язык проник глубоко ей в рот, у нее перехватило дыхание. Он расстегнул пуговицу на ее джинсах, и она почувствовала, как, мягко поскрипывая зубцами, расстегивается молния. Он запустил руку в ее трусики и погрузил в нее палец. Шерон отстранилась.
– Нет, не здесь, Том, – прошептала она.
Однако он все теснее прижимал ее к себе. Ее соски набухли. Она, уклонившись от его поцелуя, сказала:
– Не здесь, малыш. Пойдем отсюда. Пошли, Том.
Но Том не обращал внимания на ее слова. Она отпихнула его, улыбаясь, и выставила руки, давая понять, что уже хватит. Он в ответ рванулся к ней, схватил ее за пояс джинсов, развернул к себе и прижал к стволу одного из деревьев, а затем одним рывком сдернул ее джинсы вместе с трусами, спустив их до самых лодыжек. Удерживая ее, он расстегнул свои брюки и попытался загнать член в ее зад.
Шерон вырвалась и ударила его в ухо. Удар был достаточно сильным. Том потерял равновесие и опустился на колено, держась одной рукой за ухо, а другой вытирая губы. Его член стал опадать.
– Что с тобой такое, Том? – прошипела Шерон, натягивая джинсы. – Что, скажи на милость, с тобой происходит?
– Прости. Я очень сожалею.
– Сожалеешь? Да пошел ты! – Шерон развернулась и решительно зашагала к тому месту, где они перелезали через стену. Том, по‑прежнему стоя на одном колене, смотрел ей вслед.
Он провел еще некоторое время, прячась в тени дерева от лунного серпа. «У тебя действительно что‑то не в порядке с головой, парень». Слишком часто он стал терять контроль над собой. Он помнил, что сделал минуту назад, но не понимал почему? Им двигал какой‑то неуправляемый первобытный инстинкт, нахлынувший на него, как океанская волна. Что‑то н и утри рвалось из него на свободу.
Нет, в целом он был вполне нормален. Объяснить его поведение тем, что в какие‑то моменты он был одержим бесами, было бы слишком просто. Но если это не он сам сознательно набросился на Шерон, то все‑таки и не что‑то постороннее, а часть его самого. Какая‑то часть его стремилась снести сдерживающие преграды, но делала это постепенно, словно разрывая стежок за стежком нить шва. Каждый из говоривших с ним голосов, каждый из духов был еще одним рвущимся стежком. При каждой новой галлюцинации или потере самообладания что‑то в нем освобождалось. Он со страхом думал: что его ждет?
Спустя какое‑то время Шерон медленно и устало вернулась и встала на колени рядом с ним. Гнев ее остыл. Она пригладила рукой свои волосы.
– У меня такое чувство, словно я разваливаюсь на части, – сказал Том.
– Не волнуйся, все в порядке, – прошептала она ему на ухо, – все в порядке.
В уголках его глаз скопились слезы. Она вытерла его глаза большим пальцем.
– Нет, – ответил он, – ничего не в порядке.
– Я с тобой, – сказала она и нежно поцеловала его в губы. Затем расстегнула блузку и положила его руку себе на грудь. – Ты ведь этого хочешь, да?
– Да.
Шерон прижала грудь к его рту. Обняв Тома, она стала укачивать его, как младенца, а он, как младенец, сосал ее грудь. Затем она уложила его прямо в траву и, расстегнув его брюки, сплюнула в ладонь и взялась за его член. Его охватила дрожь.
– Я не хотел…
– Ш‑ш‑ш… – Она прижала палец к его губам.
Затем она поднялась, скинула одежду и предстала перед ним полностью обнаженная. Он ощущал ее возбуждение, разлитое в ночном воздухе, ее запах, который, как невидимая лента, обхватывал его и лишал воли. Но к ее восхитительному аромату примешивался другой запах, очень похожий на пряный, пьянящий запах бальзама. Он смотрел на Шерон, нависающую над ним в темноте, подобно резной фигуре на носу корабля призраков, соблазнительную и вместе с тем пугающую, и вдруг увидел, что это вовсе не Шерон. Это была та, которую он больше всего боялся все это время и больше всего желал.
– Кейти! О, Кейти!
– Я не могла не прийти.
– Кейти.
Она встала рядом с ним на колени и взяла его лицо в свои холодные руки:
– Не плачь. Ты не знаешь, как это было трудно. Я давно уже пытаюсь пробиться к тебе.
Она была теплой, из плоти и крови. На ее губах он чувствовал вкус собственных слез. Он поцеловал ее, и вкус был точно такой, какой он помнил.
– А старуха? – спросил он. – Это была Магдалина?…
– Это была я. Я искала тебя. Не болтай, Том. Давай любить друг друга. – Откинувшись на спину, она потянула Тома к себе. – Люби меня, Том, – бормотала она, – люби меня, люби меня.
Она развела ноги в стороны, призывая его. Он положил руку ей на живот, но между ног у нее оказалось почему‑то совсем не то, что должно было там быть, а… открытая книга. Книга составляла часть ее тела. Раскрытая обложка книги была образована ее бедрами, а лобковые волосы завивались наподобие строчек некоего таинственного текста. Затем страницы затрепетали, будто подхваченные сильным ветром, быстро листавшим их. Внезапно перелистывание прекратилось, и образовалась дыра, которая втягивала в себя истлевающие, обратившиеся в труху страницы.
– Пожалуйста… – пробормотал Том.
– Люби меня, Том. Люби меня.
– Пожалуйста! – повторил он настойчиво.
– De profundis, – прошипела Кейти.
Откинув голову назад, она захохотала сатанинским смехом, от которого все ее тело стало извиваться в конвульсиях, свернулось и всосалось в книгу. Книга начала с треском гореть; пепел и искры взлетали и растворялись в воздухе, оставляя после себя запах гари с пряным привкусом ароматического бальзама.
Том, запрокинув голову, завыл.
Открыв глаза, он увидел силуэт человека, склонившегося над ним. Это был монах‑карлик, его белые глаза дико вращались на черном лице. Он протянул руку к Тому.
– Ты человек или дух? – спросил он. – Человек или дух?

40

– Господи Иисусе, – сказал он Шерон, выйдя от Тоби после первой консультации. – Это абсолютно бессмысленно.
– Не делай скоропалительных выводов, – прошептала Шерон. – Ты недооцениваешь ее. И не забывай, что она согласилась поговорить с тобой только из одолжения мне.
Тоби категорически не желала иметь дела с мужчинами ни в качестве приходящих пациентов, ни стационарных – после того случая, когда Ахмед впал в неистовство. Его коронный номер в период обострения болезни заключался в том, что он врывался по ночам в палаты к женщинам, причем проделывал это в обнаженном виде и сильном возбуждении. При этом он протягивал пациенткам тупой кухонный нож, умоляя их отрубить ему то, что он считал в то время истоком всех своих бед. Но, если не считать того, что он до смерти пугал женщин этой необычной просьбой, никакого вреда Ахмед им не приносил и представлял опасность скорее для самого себя, чем для кого‑либо другого. Тоби боялась главным образом того, что какая‑нибудь из женщин, с испугу, выполнит его просьбу.
Шерон с трудом уговорила Тоби встретиться с Томом.
– Просто постарайся его разговорить, – сказала она. – У меня это не получается.
– Я и так работаю двадцать четыре часа в сутки. Когда мне с ним разговаривать?
– Предоставь мне дневную группу. Не скандаль в бухгалтерии. Оставь в покое экономку. Не мельтеши на кухне.
– Полчаса, и все. Это самое большее, что я могу ему уделить.
Шерон расцеловала ее:
– Ты просто шербет.
– Не трогай меня. Он орех или луковица?
В их психотерапевтическом жаргоне фигурировали овощи и фрукты. С некоторых пациентов защитная оболочка снималась легко, как кожура с апельсина, раскрывая вязкое и рыхлое содержимое. Другие требовали значительных усилий, их приходилось раскалывать, как орех. Луковицы были очень непросты, и когда удавалось освободить их от внешнего слоя шелухи, под ним оказывался еще один слой. Порой работа над такой луковицей доводила терапевта до слез.
– Луковица, – ответила Шерон.
После того как она уговорила Тоби поработать над луковицей‑Томом, надо было уговорить и луковицу лечь под терапевтический нож.
– Ни за что, – сказал Том.
Но Шерон не собиралась отступать. Она напомнила ему, в каком состоянии он вернулся из Гефсиманского сада этой ночью.

После грубых, оскорбительных приставаний Тома она вылетела из сада и направилась к машине с твердым намерением уехать, оставив его. Но к тому времени, когда она добралась до автомобиля, гнев ее поостыл. Она решила подождать Тома и, сидя в машине, размышляла над случившимся и придумывала, что скажет Тому по этому поводу, когда он появится. Спустя какое‑то время она начала беспокоиться. А потом она услышала его вой.
Когда она добежала до места, маленький монах пытался помочь голому и облепленному пылью Тому подняться на ноги. Том плача повторял имя Кейти.
– Спасибо вам, – сказала Шерон монаху. – Я увезу его.
– Он в большом расстройстве, – сказал монах, подняв свои огромные невидящие белые глаза к небу и словно отыскивая там Шерон.
– Да, это уж точно.
Ей удалось уговорить Тома одеться, и монах отпер им ворота.

– Что ты помнишь из событий этой ночи, Том?
Оказалось, он помнит все.
– Согласись, с тобой что‑то неладно, – сказала Шерон. – Если не хочешь говорить со мной, поговори с Тоби.
Шерон вцепилась в него мертвой хваткой и не отпускала до тех пор, пока он не согласился пойти с ней на предварительную консультацию. Когда Тоби назвала его «дорогушей» в третий раз, у Тома выработалось стойкое отвращение к этой женщине. Затем она заявила, что сможет поговорить с ним только после того, как у Шерон закончится рабочий день и она уйдет домой.
– Слишком занята, дорогуша. А Шерон слишком занята, чтобы присматривать сейчас за вами.
Таким образом, его выставили за дверь и велели прийти позже. Прежде чем покинуть центр, он заглянул к Шерон на кухню, где она беседовала с какими‑то женщинами. При его появлении все замолкли.
– Ну и?… – спросила Шерон.
– Не пойдет, – покачал он головой. Когда ее зрачки сузились, превратившись в две стрелы с острыми наконечниками, он сдался. – Ну хорошо, но только один раз.
Он вышел, догадываясь, что женщины на кухне допытываются у Шерон, кто он такой.
Он вернулся, как и договорились, за несколько минут до того, как Шерон собралась идти домой. Отведя Тома в сторонку, она поцеловала его и вырвала у него обещание, что он постарается честно ответить на все вопросы Тоби. Затем она отвела его в стерильно чистую комнату с отделкой панелями цвета магнолии, нейлоновым ковром и установленными в круг обтянутыми нейлоном стульями, где велела ждать Тоби.
Минут через пятнадцать Тоби сунула голову в комнату и помахала ему рукой, шевеля пальцами наподобие паука.
– Минутку, дорогуша, сейчас буду. – Она снова исчезла.
Прошло еще минут двадцать. Том стал раздраженно ерзать. Он, естественно, не догадывался, что Шерон, уходя, сказала Тоби:
– Заставь его подождать, пусть понервничает.
Наконец Тоби появилась и, сев на один из стульев, спросила:
– Хотите кофе?
– Нет, – холодно отозвался он.
– А я хочу. Очень хочу кофе.
Она опять вышла и вернулась минут через пять с подносом, на котором стояли две чашки. Она уселась, потирая руки.
– Вы здесь чувствуете себя вполне уютно? – спросила она. – Меня нервируют все эти пустые стулья. Такое ощущение, что сидишь в компании призраков.
– У меня нет такого ощущения.
– Вы уверены?
– Абсолютно.
– Ну вот и замечательно. Давайте, прежде чем начать, выпьем кофе. Вам черный или с молоком?
Том позволил напоить себя кофе. Тоби чрезвычайно церемонно предложила ему сахар, от которого он отказался, и имбирное печенье, на которое он согласился. Наконец кофейная церемония была завершена, чашки и блюдца пристроены на соседних стульях. Тоби была готова приступить к делу.
– Ну вот, дорогуша, начнем. Так что вы хотели сказать мне?
– Прошу прощения?
– Если я правильно поняла Шерон, вы хотели рассказать мне что‑то. Так что валяйте. Я вся внимание. – Она приставила ладонь к уху. – Видите, я слушаю.
– Вы смеетесь надо мной.
– Смеюсь? С какой стати я буду смеяться над вами?
– Тут какое‑то недоразумение. Как я понял Шерон, это вы хотите что‑то сказать мне.
– Сладкий мой, я же вижу вас впервые в жизни. Что я могу вам сказать?
Том в недоумении помотал головой. Тоби посмотрела на свои часы:
– Не хочу торопить вас, дорогуша, но не можем же мы сидеть тут весь вечер. У меня есть всего полчаса. У одной из наших дам сегодня день рождения. Надо еще многое подготовить. Торт и все такое прочее. Мы всегда готовим праздничный обед по такому случаю.
Том в недоумении смотрел на нее. Чего ради Шерон заставила его сидеть тут с этой суетливой пожилой женщиной с отливающими синевой волосами и кулинарными заботами?
– Это была идея Шерон, – сказал он. Тоби ласково улыбнулась ему, затем, заметив какое‑то пятнышко на своем платье, стала усердно отчищать его. – Она решила, что я должен поговорить с вами.
– Поговорить? О чем, дорогуша?
– Ну, она полагает… она полагает, что у меня какой‑то кризис.
– А почему она так думает?
– Оснований у нее достаточно. Главным образом из‑за прошлой ночи. Но…
– А что случилось прошлой ночью?
Том вздохнул:
– Ну, если вкратце, то она нашла меня голым в Гефсиманском саду, и…
– Вы часто проводите там время в таком виде?
– Часто? Разумеется, нет! Я же не…
– Я просто спрашиваю. Значит, вы все‑таки признаете, что это кризис?
– Не совсем кризис, скорее…
– А если не кризис, то что же? Гулять в голом виде в Гефсиманском саду…
– Послушайте, – взорвался Том, – вы просите, чтобы я рассказал вам, а стоит мне начать говорить, как вы меня перебиваете.
Тоби поерзала на стуле и поправила прическу на затылке. Затем одарила его лучезарной улыбкой:
– Прошу прощения, дорогуша.
– Ну хорошо, – произнес Том раздраженно. – Я признаю, что сегодня ночью в Гефсиманском саду на меня что‑то нашло.
– Что‑то нашло? Может быть, вы просто выпили слишком много пива? А что? Иногда мне тоже хочется содрать с себя одежду и выкинуть что‑нибудь этакое… Что вы так смотрите на меня? Да‑да, даже в моем возрасте.
– Да нет, это было не по пьянке.
– А почему же тогда?
– Не знаю. Сначала… уфф, сначала я хотел изнасиловать Шерон.
– Изнасиловать? Я думала, вы любовники. Разве вы не спите вместе?
Том как‑то не привык к подобным вопросам от пожилых дам, для которых самым подходящим занятием, на его взгляд, было консервирование овощей или приготовление варенья. Тоби почувствовала это.
– А что такое? Я не могу говорить с вами, как со взрослым человеком? Давайте расставим все точки над i, дорогуша. Ваш папочка спал с вашей мамочкой, а мамочка спала с папочкой. Тем же самым занимались мои родители и все прочие. Именно таким путем все мы сюда и попали. Это первое, в чем можно быть уверенным. Второе – то, что все мы рано или поздно умрем. Все остальное непредсказуемо. А если мы с вами не можем говорить о сексе или смерти, как взрослые люди, полагая, что это запрещенные темы, то нам надо прекращать этот разговор. Тогда вам лучше обратиться к раввину или какому‑нибудь вашему священнику. Понимаете меня?
Это настроило Тома на нужный ей лад.
– Ну да, мы любовники. И это не было изнасилованием в буквальном смысле слова, просто я хотел… Она отказывалась, а я не обращал на это внимания. Хочу подчеркнуть, что я никогда не поступал так раньше – ни с ней, ни с другими женщинами. Не понимаю, что на меня нашло.
– А что вы там делали?
– Где?
– В саду.
– Даже не знаю. Мне просто показалось, что было бы неплохо прогуляться там.
Том надолго замолк, и Тоби поняла, что он не собирается объяснять, что привело его ночью в Гефсиманский сад.
– Хорошо. Давайте подойдем с другой стороны. Что вы чувствовали в тот момент, когда вели себя так с Шерон?
– Что это ужасно. Просто ужасно.
– Нет. Это сейчас вы так воспринимаете все. А что вы чувствовали тогда?
Он подумал.
– Я был рассержен.
– Вы сердились на Шерон. За что вы на нее рассердились?
– Нет, не на Шерон. На нее не за что было сердиться.
– А на кого же тогда вы были рассержены?
Тома охватила тревога. Ему стало жарко, на лбу выступил пот.
– Я… Это не…
– Дорогуша, – произнесла Тоби, поглядев на часы. – Я пообещала вам полчаса, но сейчас вижу, что мне пора бежать. – Она встала и направилась к двери. – Жаль, конечно, поскольку наш разговор только‑только стал интересным, не правда ли? Приходите завтра в то же время. И будьте пай‑мальчиком, помойте, пожалуйста, чашки на кухне, ладно?
Том молча смотрел на нее в полном недоумении. Когда дверь за Тоби закрылась, он почесал голову и машинально стал собирать чашки.
Он отнес их на кухню, где обнаружил женщину с каскадом длинных темных волос и белым, как луна, лицом. Утром он видел ее здесь среди тех, с кем разговаривала Шерон. Теперь женщина стояла, сложив руки на груди и прислонившись к стойке для сушки посуды рядом с раковиной, и рассматривала Тома холодным взглядом. Она и не подумала отодвинуться в сторону, когда он сунул чашки под струю воды, а затем поставил их на сушилку.
– Я Кристина, – сказала она. – А вы друг Шерон?
– Да.
– Я так и знала. Я много знаю, – сказала Кристина. – Я вижу вас насквозь. Я вижу буквально все.
– Рад за вас, – откликнулся Том и поспешил покинуть реабилитационный центр.

41

Шерон пришла домой, радуясь, что Том находится на собеседовании у Тоби и она может провести час‑другой в одиночестве. Дело было не в том, что она устала от Тома, – как раз наоборот, ее беспокоило, что она испытывает по отношению к нему такие сильные чувства. Она считала, что совершает акт милосердия, чуть ли не идет на уступку, а в результате почти привязалась к нему по‑настоящему. И вот ей представился час, когда она могла поразмышлять об этом.
Как ни парадоксально, вступая в интимную связь, Шерон удерживала этим мужчин на расстоянии, как бы говоря им: «Это самые близкие отношения, какие я могу предложить, и довольствуйся тем, что дают». Некоторые мужчины лезли из‑за этого на стенку или рыдали, как дети. Как только ее не упрекали и не обзывали. Потаскухой, сукой, шлюхой. Мужское тщеславие требовало, чтобы любовник, показав себя молодцом в постели, завоевал к тому же и женскую преданность, получил ее, как приз. А если никакой особой преданности не ощущалось – как чаще всего и бывало с Шерон, – мужчины впадали в хандру или приходили в ярость. Равнодушие Шерон воспринималось ими как оскорбление.

– Вы с Томом, насколько я понимаю, были любовниками в колледже? – без обиняков спросила Кейти.
Шерон тогда приехала к ним в городок, специально для того, чтобы сходить вместе с Кейти в местный театр на премьеру новой феминистской пьесы. Эта пьеска навеяла на них смертельную скуку, и, смывшись из театра после первого действия, второй акт они провели в баре.
Вопрос, заданный столь прямо, заставил Шерон покраснеть.
– Да, но всего один раз. И к тому же это было по пьянке.
Кейти молча смотрела на нее. Шерон старалась охладить вспыхнувшие щеки руками.
– Мы оба плохо соображали. Не помню даже, как у нас это вышло и вышло ли что‑нибудь вообще. Утром проснулись, а во рту как будто кошки ночевали. Сплошной перегар. Ничего романтического.
– Это не оттолкнуло вас друг от друга?
– Да… – соврала Шерон. – Пожалуй, что и оттолкнуло.
Она тут же пожалела, что соврала, Кейти хотела быть честной с ней, убрать все, препятствующее их дружбе, препоны, развеять сомнения, а она солгала, дав тот ответ, который, как ей казалось, Кейти хотела услышать. На самом деле та пьяная и глупая ночь действительно разочаровала ее, но она не хотела признаваться в этом. Ни Кейти, ни Тому, ни самой себе – по крайней мере, не сразу.
Тему разговора пришлось сменить, так как к ним за столик подсели два изрядно раскрасневшихся и одинаково подстриженных молодых человека.
– Классно! – воскликнула Кейти. – А мы уже не знали, о чем бы еще поговорить. Присаживайтесь, мальчики. Что скажете для начала?
Они беззастенчиво дразнили мальчишек, которые были лет на десять младше их. Незадолго до закрытия бара Шерон ущипнула одного из парней за ляжку:
– Знаешь, что происходит, когда девочки сваливают попудрить носики?
– Что? – спросил молодой человек, поморщившись от неожиданной боли.
– Мальчики заказывают им большие порции текилы, вот что. Двойные.
Затем она уволокла Кейти в туалет.
– Что ты задумала? – хихикала Кейти, спуская панталоны в кабинке.
– Ты готова? – спросила Шерон из другой кабинки вместо ответа.
Когда Кейти вышла, Шерон делала вид, что изучает свою бровь в зеркале:
– Я спросила, готова ли ты?
– К чему?
– Поехать с мальчиками. Скажешь Тому, что я затащила тебя в ночной клуб.
Кейти перестала смеяться и поймала взгляд Шерон в зеркале.
– Нет, Шерон. Так не пойдет.
Об этой затее Шерон пожалела еще больше, тем более что Кейти понимала, что Шерон только испытывает ее, ни в малейшей степени не интересуясь двумя мальчишками, ожидавшими их в баре. Она понимала, что Шерон толкала ее на измену Тому.
Они обе понимали это. Однако одно дело понимать те жуткие вещи, которые женщины передают друг другу с помощью особо сложной телепатии, и совсем другое – признать их вслух. Шерон оставалось только начисто все отрицать. Вернувшись в зал, они обнаружили ожидавшие их большие стаканы текилы.
– Значит, так, – сказала Шерон, лизнув соль и отодвигая от себя пустой стакан. – Я намеревалась оттянуться сегодня на полную катушку, но моя подруга не согласна, а девочкам нужно держаться вместе. – Шерон запомнила выражение лица юноши, который, по всей вероятности, заказывал для них текилу.
Этот эпизод был единственным пятнышком, омрачавшим дружбу Кейти и Шерон, и они постарались о нем забыть.
– Нельзя делать из секса культ, – заметила Кейти но дороге домой.
– Почему это? – бросила Шерон в ответ. – Делает же это христианская религия.
С тех пор прошло три года. Придя домой, в свою иерусалимскую квартиру, Шерон скинула туфли и в ожидании Тома опустила в гостиной шторы и зажгла свечи. С помощью этого ритуала она обычно снимала стресс после работы. А сегодня ей надо было сосредоточиться и обдумать ситуацию с Томом.
Другой частью ритуала был «Реквием» Моцарта. В ее восприятии этой музыки не было никакого оттенка религиозности, она, скорее, затягивала ее, позволяя отключиться от всего окружающего. Часто она засыпала под музыку или плавала в бессознательном состоянии между сном и явью. «Реквием», устремляясь к неизбежному финалу, затягивал ее в виниловую дорожку медленно вращавшейся пластинки, и она поддавалась тяге, погружалась все глубже в этот коридор, стенки которого постепенно вырастали. И в то время как она продвигалась все дальше по вращающейся спирали «Реквиема», ласкаемая взмахами его крыльев, музыка на миг превращалась в ослепительный свет, но лишь для того, чтобы сразу вновь обернуться звуком. Вдруг Шерон услышала знакомый голос, настойчиво умолявший ее:
– Помоги ему. Ты должна помочь ему.
«Вжик, вжик, вжик».
Этот звук заставил Шерон открыть глаза. Она дремала в кресле. Игла скользила по внутреннему краю вращающейся пластинки, издавая монотонные глухие щелчки, громко звучавшие благодаря усилителю. Она понимала, что слышала голос во сне, но слова, которые кто‑то прошептал в ее мозгу, запомнились. Свечи наполовину сгорели, их ровное пламя излучало мягкий желтый свет. Проигрыватель продолжал призывно щелкать.
«Вжик, вжик, вжик».
Она прошлепала к стереосистеме, подняла рычажок и отключила аппаратуру. Обернувшись, она застыла на месте и от неожиданности уронила иглу обратно на пластинку.
В дверях, ведущих из гостиной в спальню, стояла женщина. Она была обнажена и смотрела не на Шерон, а в книгу, которую держала перед собой. Выцветшая татуировка извивалась на ее загорелой коже, повторяя контуры фигуры. Лицо в сетке морщин напоминало древнюю карту какого‑то забытого города, глаза сверкали, как два осколка полированного черного камня.
– Кейти? – прошептала Шерон.
Но это была не Кейти. Женщина продолжала читать, губы ее шевелились, беззвучно повторяя слова из книги. Казалось, она не замечает присутствия Шерон. Она перевернула страницу, и страница превратилась в белую птицу, чьи крылья были испещрены буквами. Птица сорвалась с книги и полетела к Шерон. Женщина перевернула следующую страницу, и та тоже мгновенно превратилась в птицу, вслед за ней еще одна и еще. Птицы кружили по комнате и одна за другой вылетали в открытое окно.

42

–Сегодня перед твоим приходом мне приснилась Магдалина.
– Тебе тоже? Ты уверена, что это был сон?
– Не совсем. Я дремала в кресле. А потом встала, и она была уже здесь. Пока я моргала глазами, она исчезла.
– Может, это была джинния?
– Возможно. А может, кто‑то еще, прикинувшийся джиннией. Я не знаю, как выглядит джинния.
– А я уже начинаю представлять их себе.
– Ты думаешь, она наблюдает за нами из темноты?
– Да.
– И когда мы занимаемся любовью, вот как сейчас?
– Да. Она прячется в темноте и подсматривает. По меня это больше не волнует.
– Ох‑х‑х… Когда ты так целуешь мой живот… Ты не мог бы повторить? Когда ты входишь в меня, джинния не может забраться внутрь. Я боюсь, что она войдет в меня.
– А ты не боишься, когда я вхожу?
– Нет. Но боюсь, что в меня войдет любовь. Я боюсь полюбить тебя, Том.
– А любовь – это джинния?
– Да, скорее всего. Любовь – это джинния, притаившаяся в темноте и выжидающая момента, чтобы забраться в меня.
– Нет, джинны приходят, когда уходит любовь.
– Да, ты прав. Любовь устает от себя самой, надоедает сама себе. Она устремляется дальше. Но, уходя, она оставляет ужасную пустоту, открытую кровавую рану. И джинны поселяются в образовавшемся пустом пространстве. Поэтому я и боюсь любви. Не заставляй меня любить тебя, Том. Не заставляй меня пережить это снова.

43

–Так что насчет Кейти? Почему вы не хотите поговорить о ней?
Тоби крепко ухватила быка за рога. Громко отхлебнув кофе, она поставила чашку, стукнув ею о блюдце. На второй сессии Том должен был сам приготовить кофе на кухне и получил нагоняй за то, что не принес вместе с кофе печенье.
– Имбирное печенье, дорогуша. Вы найдете его в буфете. Без него я не работник.
Помимо имбирного печенья, Том обнаружил на кухне Кристину. Она сидела за столом, длинные волосы свисали по обе стороны от стакана, наполненного водой.
– Привет! – жизнерадостно приветствовал ее Том.
Она не шелохнулась и даже головы не повернула в знак того, что слышала его. Вернувшись в комнату, где проходила первая беседа с Тоби, Том увидел, что она переставила стулья. Два стула были поставлены друг против друга, а третий сбоку.
– А зачем третий стул? – спросил он небрежным тоном.
Тоби пожала плечами:
– Может, понадобится кому‑нибудь, а может, и нет. Так что там с Кейти?
– А что с ней?
Тоби положила свою розовую ладонь ему на руку:
– Вы же понимаете: это вам принесет облегчение. Это не пустяк, это очень важно.
– Да, понимаю.
– Так расскажите мне о ней.
– Что рассказать?
– То, что вас мучает, дорогуша, что вас мучает.
У Тома был растерянный вид.
Тоби устало вздохнула:
– Вот потому я и не хочу больше иметь дела с мужчинами. Все вы слишком тупы. Зачем мне тратить впустую свои силы? Чтобы вы притворялись, что не имеете представления, о чем я толкую? Только для Шерон могу я делать это. О'кей. Пусть будет, как вы хотите. Давайте начнем с похорон. Что вы можете мне рассказать?
– Ее кремировали. Все как обычно – довольно быстро. Был какой‑то священник, которого она даже не знала. Стандартная служба. Вот и все. Занавес опускается, вкатывайте следующего.
– Похоже, вас это расстроило.
– Но что еще можно было сделать?
«А действительно – что?» – подумал Том. Смерть вовлекает вас в обязательный ритуал, который либо идет как надо, либо оставляет у вас чувство крайнего неудовлетворения. Что его выбило из колеи на похоронах Кейти, так это профессиональная безупречность церемонии, скрупулезное исполнение всех ее деталей. Было что‑то чуть ли не пугающее в том, как ловко священник подключился к делу. Прямо запущенная в работу динамо‑машина с плотно пригнанными шестернями, вырабатывающая заученные слова, которые заслоняют от тебя все самое главное, наподобие старого испытанного занавеса. Такое чувство, что ты присутствовал при повешении, но все, что видел, – это открывшийся под виселицей люк. Затем тебя увели прочь и запихнули в автомобиль. Тебя окружило молчание. Все лишнее устранили, и никого это не трогало. И ничего не решало. Как будто посмотрел фильм о похоронах. Еще и дождь зарядил, прости господи. Потом, прежде чем разъехаться по домам, все подходили и произносили неловкие слова утешения, а у тебя оставалось чувство, что где‑то в петле еще висит тело, которое бьется в конвульсиях и судорогах.
– А как умерла ваша жена?
– На нее упало дерево.
– Довольно необычная смерть.
– Она вела машину. Дул ураганный ветер. Не так уж редко случается в Англии осенью. Ветер повалил много деревьев. Одно из них упало прямо на ее машину, когда она ехала домой из церкви.
– Она была в машине одна?
– Да.
– Да уж, не повезло так не повезло.
– Все мы в руках судьбы.
– А почему вы чувствуете себя так погано в связи с этим происшествием?
Том посмотрел на нее:
– Вы думаете, это легко пережить?
– Нет, не думаю, что это легко. Воспринимать такие вещи как взрослый человек и относиться к ним легко – совсем не одно и то же.
Том провалился в бездну молчания. Если он ждал, что Тоби вытащит его из нее, то ждал напрасно: она не собиралась этого делать. Так прошло минут пять, но в кричащем вакууме, где каждая секунда набухала и разрасталась, трудно было четко ориентироваться во времени. Наконец он поднял голову и увидел, что ее серые, как морская волна, глаза терпеливо смотрят на него.
– А? Что?
– Вы собирались объяснить мне, почему вы чувствуете себя так погано в связи с этим происшествием, несчастным случаем, катастрофой.
Открылась дверь и, не спрашивая разрешения, вошла Кристина. Так же молча она села на свободный стул. Том посмотрел на Тоби.
– У нас тут открытая система, дорогуша. Каждый помогает каждому. Иначе говоря, нет пациентов и нет врачей. Кристина и другие наши женщины обладают и опытом, и проницательностью, которые могут быть полезны.
Том тупо смотрел в пространство перед собой. Неужели он так низко пал, что Тоби считает эту сумасшедшую подходящим терапевтом для него?
– Достаточно низко, – сказала Кристина.
– Что? – опешил Том.
– Ты слышал.
– Я слышал, но я…
– А пошел ты!..
– Тише, тише, не надо так набрасываться на него, – успокаивающе произнесла Тоби.
– Это он набрасывается, а не я, – огрызнулась Кристина.
– Но я же не…
Кристина, не дав Тому договорить, отвернулась от него и обратилась к Тоби:
– Я стараюсь быть доброжелательной, Тоби, я правда стараюсь. Но послушайте, о чем он думает. Как можно быть доброжелательной при этом? Его ум где‑то блуждает. К черту, если он хочет так себя вести, я пошла. – Она резко поднялась, опрокинув стул, и вышла из комнаты.
Когда дверь за ней закрылась, Том опять посмотрел на Тоби. Она поправляла прическу на затылке.
– Вы собирались объяснить мне, почему чувствуете себя так погано в связи с этим, – сказала она.
Что за чушь? Она повторила эту фразу слово в слово и точно с той же интонацией, с какой произнесла ее перед приходом Кристины. Том посмотрел на стул. Он стоял на своем месте на четырех ножках. Между тем он не видел, чтобы Тоби поднимала его.
– У вас растерянный вид, Том.
– О чем она говорила?
– Кто, дорогуша?
– Кристина. Почему ей надо быть доброжелательной?
– Вас занесло куда‑то не туда, сладкий мой. Какое отношение имеет Кристина к нашему разговору?
– Так ведь она только что была тут… – (Тоби смотрела на него без всякого выражения.) – …И опрокинула стул.
– Никого тут не было, дорогуша. Ни Кристины, ни кого‑нибудь еще, кроме нас.
Том уставился на нее, подозревая, что она его разыгрывает.
– Я сейчас приду, – сказал он и, поднявшись, вышел из комнаты и прошагал по коридору на кухню.
Кристина сидела на прежнем месте за столом, глядя прямо перед собой. На столе стоял нетронутый стакан воды.
– Вы заходили только что в комнату? – спросил Том. – Ответьте.
Кристина не шелохнулась. Том угрожающе наклонился к ее лицу. Она и глазом не моргнула. Затем ее губы оттянулись назад не то в улыбке, не то в оскале. Том пошел обратно.
– Теперь вы чем‑то расстроены, – сказала Тоби. – Что вас расстроило?
– Да, черт побери! Я же видел – или думал, что вижу, – как вошла Кристина и села на этот стул. Она что‑то говорила о том, что надо быть доброжелательной или не надо быть доброжелательной.
– Может быть, все дело вот в этих строках? – Тоби указала на прикрепленный к стене лист бумаги, на котором от руки было написано: «Будь доброжелателен ко всем, кого ты здесь встречаешь, потому что они дают тебе шанс поработать над собой».
Том только вздохнул.
– Значит, вы знакомы с Кристиной? Шерон очень успешно справляется с ней. Позвольте мне рассказать вам о ней немного. Она, как антенна радиостанции, улавливает в воздушных волнах самые разные мысли. Но, настраиваясь на ее волну, никогда не знаешь, на что наткнешься. Интерференция. Пиратские станции. Звонки в полицию. Ее наборный диск никогда не остается в покое, что бы мы ни делали. Нет, Том, Кристина не заходила к нам в комнату. Но кто‑то другой заходил. И мы думаем, что знаем, кто это был.
– Знаем?
– О да, мы оба знаем, кто это был. Не так ли?
– Она ехала домой из церкви. Это было воскресенье.
– Она была религиозна?
– Только в последние месяцы перед смертью, а до того – вовсе нет. Это у меня были какие‑то зачатки религиозных убеждений. Поначалу она даже поднимала меня на смех. Да и Шерон тоже. Между прочим, это Шерон отвратила меня от религии в колледже.
– С нее станет. Но мы говорим о Кейти, а не о Шерон. – Тоби не отпускала его с крючка.
– В тот день был просто невероятный ветер. Еще до того, как она поехала туда.
Том вспомнил, какого цвета было небо, – словно раскаленная сталь, прогнувшаяся под ударами молота. Помнил он и то, как бешено раскачивались верхушки осенних деревьев, когда она садилась в машину. Она опять попыталась уговорить его поехать с ней. К тому времени это стало уже своего рода ритуалом. Каждое воскресенье она приглашала его, а он отказывался. «Поедешь?» – «Нет». Но в то утро ее вопрос звучал по‑особому, приобрел новый смысл. Он звенел, как колокол. В то утро она накладывала макияж как‑то поспешно, будто торопилась не успеть. Не успеть куда?
Потом еще и автомобиль не хотел заводиться. Он помнил, как стоял за дверью с упавшим сердцем, слушая, как во дворе снова и снова завывает стартер. Электрооборудование после ночного дождя отсырело. Он боялся, что она передумает и останется дома. В конце концов он не выдержал и, обувшись, вышел во двор, чтобы помочь ей. Откинув капот, он протер контакты и стал заводить машину, бормоча при этом себе под нос: «Заводись, чтоб тебя, заводись».
Наконец двигатель проснулся и закашлял, набирая обороты. Ветер подхватывал рваные клочья у выхлопной трубы и уносил их вдаль. Она молча села вместо него на водительское сиденье. Они не поцеловались и не обменялись даже взглядом. Она уехала. Это был последний раз, когда Том видел ее живой.
– Вы не захотели ехать с ней?
– Я все равно не смог бы.
– Что значит «все равно не смог бы»?
– Я должен был… у меня была назначена встреча н то утро, но, если бы даже не это, я все равно не поехал бы.
Церковь, которую посещала Кейти, находилась примерно в двенадцати милях от их дома. Имелись церкви и ближе, но эта была построена из песчаника еще в Средние века отчасти в романском, отчасти в нормандском стиле. Они обнаружили ее во время одной из прогулок. Кейти с первого взгляда влюбилась в ее колокольню и в своеобразные надписи на могильных плитах семнадцатого века. В отполированных дождями химер снаружи и спящую под вековыми слоями лака резьбу по дереву внутри. В растрескавшуюся каменную крестильную купель, издававшую запах увядающих цветов. В многоцветность витражей и физическое ощущение вознесенных здесь молитв, невидимо Запечатленных в стенах.
Но в первую очередь ее покорило самое большое сокровище церкви, сохранившееся на колокольне только потому, что неистовствующие иконоборцы не могли его достать, – а может, были слишком утомлены или удручены собственным вандализмом. В восточной стене была устроена ниша в форме трилистника, в которой стояла редкостная по исполнению и защищенная от вековых непогод статуя Марии, покровительницы храма. Но не непорочной Девы Марии, матери Иисуса, а другой – земной и греховной Марии. Она была изображена с распущенными волосами, в длинном одеянии и держала в вытянутой руке чашу с благовониями. Говорили, что она глядит на юго‑восток, в направлении Иерусалима.
Магдалина, наблюдающая с колокольни.
– Знаете, я подумал… Раньше мне это не приходило в голову, – обратился Том к Тоби. – Церковь, в которую она ходила, была церковью Марии Магдалины.
– А это важно?
– Да нет. То есть да. Господи, я не знаю.
– Похоже, что все‑таки важно.
– Ну, вам виднее.
– Давайте подойдем с другой стороны. С кем вы должны были встретиться в то утро, когда погибла ваша жена?
– Ни с кем. Это как раз не важно.
Тоби посмотрела на часы:
– На этом мы сегодня закончим, Том. Вымойте, пожалуйста, чашки, ладно? А завтра, возможно, вы будете готовы рассказать мне, с кем должны были встретиться в то утро, когда погибла ваша жена.
На этот раз на кухне никого не было. Том был этому рад. Он тщательно вымыл чашки и вытер их, а затем – поскольку Тоби в прошлый раз упрекнула его за то, что он выполнил ее просьбу не полностью, – убрал чашки в буфет. Выходя из здания, он увидел на крыльце Кристину, гревшуюся на солнышке.
– Эй! – окликнула она его. Том остановился на ступенях, возвышаясь над ней. Она подняла голову, защищая глаза от солнца рукой, и сказала: – Привет от Кейти.

44

На некоторых участках темная вода доходила Шерон до бедер. Она брела по туннелю в шортах и пластиковых сандалиях. Свет от фонарика преломлялся у границы воды и рассеивался над ней, как туман. Она осветила своды и стены туннеля, прорубленного в скале. Неровная поверхность коричневого камня тускло поблескивала в луче света.
Позади нее послышался плеск. Ахмед, потеряв равновесие, ухватился за стену. Никак не прокомментировав это событие, они молча прошлепали по воде еще ярдов двести.
– Как это получилось, что ты никогда раньше не бывала здесь? – требовательно спросил Ахмед.
– Предпочитаю другие развлечения.
Водопровод Иезекии был проложен во время осады города для снабжения его водой из скрытого источника. Это было единственное место, где Ахмед согласился поговорить с Шерон о джиннах.
Уйдя с работы этим вечером и поцеловав Тома перед его очередным сеансом у Тоби, она пошла домой, но что‑то толкнуло ее заглянуть по дороге к Ахмеду. Он впустил ее, как обычно, после четвертого стука. Со времени их последней встречи он успел обрить голову. Шерон не стала высказываться по этому поводу. Ахмед делал это время от времени, объясняя, что джинны любят прицепляться к человеческим волосам и что именно по этой причине монахи и монахини коротко стригутся перед тем, как вступить в святое братство. Однако она не преминула заметить ему, что вид у него довольно напряженный.
– Я уже неделю не притрагиваюсь ни к гашишу, ни к алкоголю – ни к чему. Даже к табаку.
– Это тебе только на пользу. И джиннам меньше соблазна.
Он расхохотался с горьким сарказмом и тут же зашелся в кашле.
– Много ты понимаешь в джиннах. Без всего этого они множатся с каждой секундой. Ты ничего о них НС знаешь.
– Похоже, одна из джинний навестила меня недавно, Ахмед.
– Я знаю, – серьезно отозвался он. – Я ждал, что ты скажешь мне об этом.
О джиннах Ахмед говорил либо легкомысленным, либо серьезным тоном. Чаще всего он жизнерадостно болтал о них, словно ссылки на демонов и духов были шуткой, принятой среди его знакомых, и он, понимая, что это вздор, лишь подыгрывал им. Но иногда при упоминании джиннов он вкрадчиво понижал голос, и у собеседников закрадывалось подозрение, что он их разыгрывает.
– Я видел ее, – добавил он.
– Происходит что‑то такое, чего я не понимаю. Но ясно, что это связано с моим отношением к Тому.
– Ты все еще спишь с этим английским ублюдком, когда могла бы спать со мной! – воскликнул он сердито – Посмотрите на нее! Это отвратительно. Ты просто влюблена в него!
– Возможно.
– Остерегайся любви. Это худший из демонов.
– Ахмед, кончай трепаться. Я хочу поговорить с тобой серьезно.
– Я и говорю серьезно. Но я не хочу говорить о джиннах. Это самый верный способ вызвать их.
– Ахмед, что ты ему наговорил? Чем ты забил его голову? Не знаю, что это такое, но все это изливается на меня.
– Ага, теперь и ты начинаешь верить в джиннов. Я знал, что ты придешь к этому. Ты хочешь, чтобы я помог твоему другу, да? Ну что ж, может быть, я и помогу, но здесь мы не будем говорить об этом. Не хочу, чтобы они бесчинствовали тут сегодня ночью. Пойдем погуляем.
– Может, пройдемся к стене? Я люблю там ходить. – Шерон всегда искала при этом попутчиков, так как одна чувствовала там себя неуютно.
– Ты сошла с ума? Стена облеплена джиннами. Это их самое любимое место во всем городе. Некоторые из них даже маскируются под израильских солдат. Нет, в этом городе есть только одно место, где можно говорить о них спокойно.
– И что это за место?
Ахмед сжал ее руку и опять понизил голос. С обритой головой и тлеющим взором он выглядел как типичный пациент психиатрической лечебницы.
– Я покажу тебе, как вызвать джинна. Больше ты этого никогда не увидишь. Ты не захочешь этого, поверь мне.
Все эти разговоры раздражали Шерон, но она не хотела спорить и вслед за Ахмедом покинула его квартиру. Сначала они заехали к ней домой, чтобы одеться соответствующим образом, затем направились к туннелю, где Ахмеда хорошо знали.
Смотритель заверил их, что последняя группа туристов уже прошла и он собирался запирать туннель, так что после них никто туда не зайдет. Шерон задумалась о том, сколько времени проводит в этом месте Ахмед.
Он объяснил Шерон, что туннель соединяется с родами Силоама и дойти туда можно за полчаса. Они побрели по туннелю. Уровень воды то поднимался, то опускался, проход то сужался, то расширялся. Время от времени приходилось идти пригнувшись. Лучи фонариков прыгали на мокрых стенах. Неожиданно Шерон увидела огонек впереди и остановилась.
– В чем дело? – приглушенно спросил Ахмед.
Она указала на огонек, который подпрыгнул и исчез. Ахмед пошел вперед, она за ним. Спустя какое‑то время Шерон опять заметила огонек и застыла на месте.
– Там кто‑то есть, – произнесла она свистящим шепотом.
Ахмед терпеливо обернулся к ней:
– Не будь идиоткой. Это отражение твоего фонарика.
Когда они достигли знака, отмечающего середину пути, Ахмед указал на то место, где древние строители, прокладывавшие туннель с двух концов, встретились.
– Это самое безопасное место во всем городе. Здесь можно вызывать джиннов, почти не боясь их. Но подчеркиваю – почти. Дай мне свой фонарик.
Он выключил оба фонарика, и все потонуло в первобытной тьме. Было довольно холодно и тихо, как в могиле, – лишь время от времени вода с легким журчанием стекала со стен.
Шерон слышала, как Ахмед медленно ходит вокруг нее, шлепая по невидимой воде.
– Это самая древняя часть города, – прозвучал его голос из темноты. – Она существовала еще при хананеях. Даже раньше. За много‑много лет до того, как пришел Давид и дал городу имя, здесь было поселение. Его построили…
– Что ты кружишь все время? Прямо дрожь берет.
– ЗАТКНИСЬ! Молчи! Теперь мне придется начать все с начала!
Шерон была ошеломлена этим внезапным взрывом эмоций и стала сомневаться, разумно ли было приходить сюда с ним. Многие побаивались Ахмеда, она же всегда держалась с ним с подчеркнуто беззаботной уверенностью. Вплоть до этого момента она не ожидала от него ничего плохого, но сейчас подумала, что он, возможно, переживает какой‑то новый кризис. Налицо были все признаки: бритая голова, неожиданный отказ от всех своих излюбленных вредных привычек, внезапные смены настроения.
– Это самая древняя часть города, – повторил он, медленно обходя вокруг нее; она слышала его дыхание между фразами и журчание воды, обтекавшей его ноги. – Она была построена вокруг этого источника, источника Тихон, потому что люди в то время уже поняли, что это за место. Это место – пуп земли, всегда было им и останется впредь. Это центр мироздания. Как семя хранит память о растении, породившем его, так и это место хранит память о своем происхождении. Индусы называют такое место «чакра», а местные жители – «джива». Я же называю его колыбелью джиннов. Город Иерусалим построен над ним и вокруг него. В моем народе говорят, что золотой купол мечети аль‑Масджид аль‑Акса – это не что иное, как круглая золотая пробка, подобная пробке на флаконе с благовониями, которая рукой Аллаха забита в скалу под ней, для того чтобы сдерживать энергию, исходящую от этого места, и не дать силам преисподней затопить всю нашу землю.
С каждым кругом Ахмед приближался к ней. Шерон уже чувствовала его дыхание на своей шее. Она хотела сказать ему, что он ее пугает, но боялась очередной вспышки его раздражения.
– Но происходит утечка энергии. Струи пара вырываются на поверхность. Город подобен огромному мозгу, сооруженному над бездной и одурманенному нарами собственного воображения. – Постепенно Ахмед стал удаляться от нее. Голос его становился тише, превращаясь в шепот. – Одурманенному и пребывающему в грезах. Дыхание этого места порождает джиннов. Именно здесь мечты и сны вызывают их к жизни. Именно здесь начинается их земное существование.
Он исчез.
Вокруг осталась одна сплошная чернота. Она напрягла слух, пытаясь услышать его дыхание или движение потревоженной им воды, но ни один звук не нарушал тишины. Все, что она слышала, – это собственное дыхание и стук своего сердца.
– Ахмед, – окликнула она его негромко, затем повысила голос: – Ахмед! – Ее голос прокатился по туннелю. – Вот скотина! Зачем ты бросил меня тут?
Ее крик затихал, забиваясь в расщелины. И фонарик ее он зачем‑то отобрал. Пройдя вперед несколько шагов, она потеряла ориентировку. С какой стороны они пришли? Не обманул ли он ее, сказав, что они достигли середины туннеля? Она прошла еще несколько шагов и, ударившись о мокрую скалу, вскрикнула. Она стала ощупывать камень и бессознательно вцепилась в него ногтями, словно центр земной тяжести сместился и она могла полететь вверх тормашками.
И тут она почувствовала, что в туннеле, кроме нее, есть кто‑то еще.
Она услышала тихое дыхание, и ее кожа словно вывернулась наизнанку, как перчатка. Она пыталась крикнуть, но издала лишь сдавленный хрип:
– Ахмед?
Никакого ответа. Но что‑то стояло в воде в нескольких футах от нее, массивное и внушительное. Она ощущала чье‑то холодное присутствие. Еще одна волна пробежала по ее телу, и она передернулась, словно спрыснутая кислотой. Ее чуть не вырвало. Шерон чувствовала, как это «что‑то» увеличивается в размерах и приближается к ней. Она еще крепче вцепилась в стену.
Ноздри ее затрепетали, почувствовав знакомый запах. И в это время вспыхнули два тонких луча света, пересекаясь над водой. Из черного потока навстречу ей поднималась каменная статуя в человеческий рост. Это была разъеденная временем каменная средневековая фигура женщины с распущенными волосами и чашей в руках. Протянув руку, Шерон притронулась к ней. Камень был невероятно холодным. Капли влаги выступали на серых каменных щеках фигуры, словно застывшее дыхание.
Когда пальцы Шерон коснулись влажной каменной щеки, их тепло наполнило фигуру, и она ожила, камень превратился в живую плоть. Перед Шерон была старуха с откинутым назад черным покрывалом. Татуированная Магдалина, с которой стекала вода. Теперь вместо чаши она держала на коричневой ладони мертвую белую птицу.
Шерон прижалась спиной к стене, из горла ее сквозь сжатые зубы вырвался сдавленный крик. Фигура Магдалины росла и поднималась из воды, но рябь, появившаяся на поверхности, казалось, потревожила призрак, и он претерпел вторичное превращение.
– Кристина! – выдохнула Шерон, увидев перед собой свою клиентку из реабилитационного центра.
Кристина стояла в воде в джинсах и футболке, на лице ее блуждала блаженная улыбка. Она ничего не ответила Шерон, с ней уже происходила новая трансформация. Она превращалась в Кейти.
Руки Кейти были сложены рупором вкруг рта, как будто она старалась докричаться до Шерон с другого конца времен. Но изо рта не исходило ни звука, и лицо Кейти было искажено от ярости. Шерон схватилась за горло, задыхаясь.
– Что? Что ты хочешь сказать, Кейти? – прошептала она.
Но Кейти, страдая в своем молчании, безуспешно взывала к ней через бездну.
По образу пробежала рябь, и вместо Кейти появился еще один идол, похожий на ханаанскую богиню, высеченную из желтого камня. Но в следующий момент и этот идол исчез, видения стали меняться с калейдоскопической быстротой. Теперь к Шерон тянулась какая‑то мерзкая тварь, существо со дна первобытного океана, сверкающее панцирем, как жук, и пытающееся схватить ее своими гибкими щупальцами. Однако оно быстро сменилось последним номером программы – фигурой с лицом Шерон и ртом, открытым в беззвучном крике. Сама она, парализованная ужасом, даже не находила сил, чтобы напрячь голосовые связки.
Затем рядом возник Ахмед, пытавшийся успокоить ее. Но она не понимала ни слова из того, что он говорил. Ахмед повел ее прочь от этого места, но Шерон еще долго оглядывалась, боясь, не преследует ли ее еще какое‑нибудь уродливое создание, вынырнувшее из жидкой темноты.
Когда они вышли из туннеля около Силоама, она села на берегу, не в силах даже плакать. Ее собственное отражение в воде было нормальным. Ахмед время от времени поглаживал ее по плечу.
– Что это было? – спросила она.
– Джинны, разумеется.
– Значит, вот как они выглядят.
– Они принимают разный вид перед разными людьми. Я не знаю, что ты видела.
– Но вот та тварь, которую я видела последней, – это и есть его сущность?
– Я не знаю. Ты сама создаешь ту форму, в какой они перед тобой предстают. Все зависит только от тебя.
– Но если можно придавать им разные формы, значит, можно и прогнать их?
– У меня это не получается. Я слишком влюблен в свою джиннию.
Она посмотрела Ахмеду в глаза и не могла решить – то ли он окончательно сошел с ума, то ли настолько мудр, что ей его просто не понять. Тут она заметила, что ее собственное отражение в воде внимательно разглядывает ее.

45

С кем он должен был встретиться в тот день? В тот день, когда погибла Кейти, когда она, по собственной воле, вырвала с корнем дерево из земли, околдовав его, и умолила ветер обрушить его ей на голову, став наконец жертвой и мученицей. Том винил ее в ее собственной гибели. Она искала смерти. Накликала ее, заставила ее прийти за ней. И все для того, чтобы наказать его.
С кем же у него было назначено свидание в тот день? Этот вопрос Тоби, брошенный накануне под занавес, не давал ему покоя, когда он вечером возвращался в квартиру Шерон. Может быть, он сразу ответил бы на него этой еврейской карлице‑горгоне, если бы она не держалась так самоуверенно. Она знала ответ, она инстинктивно догадалась обо всем практически сразу – так люди, чувствуя, что ты получил рану, бессознательно все время задевают ее, тревожат, посыпают солью. Эта коротышка с огромной грудью, эта старая ведьма знала, о чем спрашивает, и даже не скрывала этого.
Если бы не ее самодовольство, не бесцеремонная легкость, с какой она расставляла все точки над г, он, может быть, и рассказал бы ей. Но сейчас он уже удивлялся: как это он дошел до того, что стал обсуждать с ней эту тему? И что это вообще за контора? То, чем они занимаются в этом своем центре, называется терапией? Когда ктоугодно и когда угодно может войти и вмешиваться в твои сугубо личные дела? А эта чокнутая Кристина? С какой стати он должен позволять этой обкуренной девице подслушивать, когда он говорит о своем горе? Почему ему вообще навязывают общество этого ничтожества? Потому что эта «дорогуша», эта назойливая еврейская мамаша стремится насадить либеральные порядки, когда все участвуют в мытье посуды и перемывании чужих косточек.
Шагая по иссохшим улицам в лучах заходящего солнца, он кипел от возмущения. Он с такой силой сжимал кулаки, что ногти впивались в кожу. Два встретившихся ему молодых хасида с бородами, заправленными за воротник, посмотрели на него, услышав, что он говорит сам с собой. Он ответил им разгневанным взглядом.
Он не скажет ей. Он не может. Во‑первых, она передаст все Шерон. Но ни той ни другой не понять его. Женщины. Они по своей природе не способны поставить себя на его место. Можно заранее предсказать, как они воспримут это.
Что вообще женщины знают об этом? Кто дал им моральное право судить поведение мужчин и оценивать глубину их желания? Но они знают о нем! По крайней мере, они умеют интуитивно, не понимая силы этого желания, пробуждать его – все они, начиная с того возраста, когда об этом рано даже думать. С первого дня своего появления в школе эти крохи уже краснели от изумления, открывая в себе эту потенциальную способность. В старших классах они достигали половой зрелости, там все понятно. Но уже на второй год обучения они овладевали искусством контролировать и направлять эту данную свыше силу. К третьему году они уже вовсю наслаждались этим своим умением, и на этом период их сексуального ученичества можно было считать завершенным. Умение это проверялось на беднягах‑подростках, которые отставали от девчонок в своем половом развитии; тем не менее гормоны в них бурлили, булькали и бесились, так что во время урока их донимали всевозможные видения, как на каком‑нибудь дне рождения с разбавленным спиртным. А между тем требовалось, чтобы в этом плавающем в классе розовом тумане, в обстановке разгула феромонов и непрерывной хаотичной сигнализации эти тупые телята еще и учились!
Ох уж эти четвероклассницы! Вроде Келли, Келли Макговерн, с ее кровоточащей розой, шуршащей белой блузкой, провокационными юбками и стройными ногами, качающимися на высоких каблуках. Она умела многое: придвинуться на дюйм ближе, чем надо, когда он отмечал что‑нибудь в ее тетради; оставить не застегнутыми две верхние пуговки на блузке, так что, когда она нагибалась, ее белая грудь трепетала, как голубка, стремящаяся вылететь из сети, ограничивающей ее свободу; поглядеть через плечо, возвращаясь на свое место, и послать ему улыбку, показывающую, что он отреагировал правильно, и предполагающую, что она якобы управляет им как хочет…
За год до этого в школе был еще один учитель, Майк Сэндс, – способный и преданный делу работник школьного образования, стремившийся к продвижению по служебной лестнице, но павший жертвой соблазна. Слухи о его связи с ученицей пятого класса скоро подтвердились. Первоначальное недоверие всего педагогического состава к слухам переросло в открытую враждебность, и за какую‑нибудь неделю он превратился из товарища по работе, пользующегося любовью и уважением, в парию и отщепенца. Женщины отзывались об этом факте с горечью и, похоже, воспринимали его как личное оскорбление; мужчины отнеслись к слабости коллеги с презрением, однако шутки, которые они смущенно бросали по этому поводу, выдавали, скорее, скрытую зависть.
– Бедняга, – сказала Кейти, когда он поведал ей эту историю.
Бедняга? Кейти была единственной, кто отнесся к Сэндсу с участием, все остальные высказывались по его адресу совсем иначе.
– Бедняга? Да он скотина, – сказал Том. – Он бессовестно злоупотребил своим положением, нарушил все этические нормы. Он заслужил все то, что получил. – Том сам чувствовал, что это звучит как лицемерное осуждение.
– Все, что ему надо было сделать, – оставить ее в покое. Всего‑навсего. Но он не смог. И продолжал падать все ниже. – Высказывания Кейти порой озадачивали его. – Это секс. Мы не в силах им управлять. Потому‑то религия так его и ненавидит. Она хочет спасти нас от самих себя. Если у нас нет незыблемых убеждений, мы не можем доверять самим себе.
– Жестокая битва за живую душу, – подхватил он.
– Думаешь?
– О да. – Он пытался произнести это с иронией, но она восприняла его слова серьезно.
Майк Сэндс подал заявление об уходе, не дожидаясь, пока его выставят. Том не знал, устроился ли он преподавателем в каком‑нибудь другом месте. После его ухода имя его еще некоторое время звучало в учительской. Прошел еще один семестр, и однажды утром Том обнаружил на классной доске эти абсурдные обвинения в свой адрес.
В них не было ни слова правды, полная чушь. Он очень разумно разрешил эту проблему. Выявил, кто из мальчишек это делал, отнесся с пониманием к тому факту, что он не мог справиться со своим всепоглощающим чувством к этой Макговерн и ревновал ее. Том объяснил ему, что Келли переживает приступ влюбленности в учителя и это бывает со всеми девчонками. Он был великодушен и отпустил мальчишку, всего лишь предупредив его.
Но он стал глядеть на Келли новыми глазами и ничего не мог с этим поделать. Буквально на следующий день она предстала перед ним в новом свете, живая и яркая, окруженная золотым сиянием. Знаки внимания, которые она ему посылала, стали мешать ему и даже тревожить. Она неизменно задерживалась после урока, выходя из класса последней, и он невольно замечал, что ранец у нее за спиной подтягивает платье вверх, приподнимая подол и открывая лишний дюйм ее бедер. Прежде чем закрыть дверь за собой, она всегда оборачивалась, ловя его взгляд, устремленный на нее.
«Господи Иисусе, – думал он, – ей всего пятнадцать, а она уже знает, как поймать мужчину на крючок».
Однажды в конце особо утомительного семестра, когда Том навевал скуку на самого себя, втолковывая ученикам различия между религиозными учениями, Келли подошла к нему после урока с вопросом:
– Почему мы не изучаем Песнь песней?
Другие школьники между тем покидали класс, оставляя их наедине, а он не смог сразу найти подходящего ответа.
– Что?
– Мы проходили иудаизм, индуизм, ислам и буддизм. Почему мы не читали Песнь песней?
– Потому что это не особая религия, Келли. Это одна из книг Ветхого Завета. Свадебная песнь. – Он притворился, что ищет что‑то в ящике стола, чтобы не встречаться с ней взглядом.
– Я знаю. Приятель моей сестры учится в колледже. Он говорит, что мы в школе до этого еще не доросли.
– Ну, что еще может сказать студент колледжа? – Он поднял глаза. Она тряхнула медными волосами и облизала розовые губы. Она сделала это совершенно бессознательно. Блеклый электрический свет придавал желтоватый оттенок ее лицу и губам. – Подожди, – сказал он и стал поспешно выбираться из‑за стола. – Я дам тебе Библию, прочтешь ее дома.
Ключи тряслись в его руке, Пока он отпирал дверь кладовой. Единственное, о чем он думал, – поскорее дать ей книгу и выпроводить восвояси. Он не мог находиться в классе наедине с ней. Просто не мог.
В кладовой он чувствовал себя в безопасности, но все время ощущал ее присутствие за дверью. Он включил свет и оглядел ряды учебников. Он искал издание Библии с достаточно крупной печатью и достаточно сухими комментариями, предпочтительно в обедненном современном переводе, который снижал бы пафос Песни и подходил бы для пятнадцатилетней сирены, влюбившейся в своего учителя.
Когда он потянулся за книгой, стоявшей на полке, дверь открылась, и она вошла. Мягко, медленно она закрыла за собой дверь и осталась стоять спиной к нему, держась за дверную ручку.
Он схватился за полку:
– Что ты делаешь?
Она отпустила дверную ручку и повернулась к нему. Ноги ее были скрещены в лодыжках, руки опущены и слегка сжаты. Глаз она не поднимала.
– Ничего нет хорошего в том, что ты сюда зашла. – Это вышло у него шепотом.
– Почему?
– Потому что это нехорошо. Вот и все.
– Почему?
– Келли, выйди, пожалуйста.
– Я думаю, вы не хотите, чтобы я выходила. Я думаю, я вам нравлюсь.
– Да? Но будет лучше, если ты выйдешь. Ну, в самом деле.
Он сразу понял, что сказал слишком много. Он все признал. Все, что ему надо было сказать, – «выйди отсюда». А он сказал не так. Его словно парализовало. Это исходило от нее. Она излучала сексуальную энергию, передавала ее Тому, заражала его. Руки его напряглись, кулаки сжались. В крошечной кладовке воздух пропитался запахом ее дыхания. Ему казалось, что он ощущает даже его вкус – сладкий вкус желания с кислым привкусом страха.
Он знал, что все учителя‑мужчины рисуют в воображении подобные сцены в этой каморке. Большинство их не призналось бы в этом; очень немногим доводилось пережить это наяву. Она глядела в сторону, а он, прислонившись к полкам с рядами Библий, проглотил комок в горле и старался унять шум крови в ушах. Взгляд его упал на мягкую припухлость ее груди под кровоточащей розой. Дыхание ее было коротким, и он понял, что она боится не меньше его самого. Оба они потеряли власть над собой. Затем, впервые с тех пор, как она вошла в кладовую, она посмотрела ему в глаза. Если бы не это, если бы она продолжала смотреть в сторону, критический момент миновал бы, и они были бы спасены от самих себя. Но она смотрела на него снизу вверх, прищурившись, в глазах ее играли золотые огоньки, подобные крошечным колючим шипам, и вот руки его оказались на ее талии, а язык у нее во рту. Поцелуй был очень долгим. Она почти обмякла в его руках, но наконец паралич отпустил их.
– Это невозможно, – сказал он. – Я не люблю тебя.
– Не важно, все в порядке.
– Очень даже важно, и ничего не в порядке.
Это было все равно что пытаться остановить поезд, размахивая перед ним руками. Келли держалась абсолютно пассивно и глядела ему в глаза, пока он расстегивал юбку и спускал ее. Она резко втянула воздух, когда он запустил большие пальцы за пояс ее колготок и трусов и сорвал их разом до самых лодыжек.
В этот момент они услышали, как открылась дверь класса, и застыли на месте. Раздались чьи‑то шаги. Ее расширившиеся глаза не мигая смотрели на него. Кто‑то выдвинул ящик стола и затем снова закрыл его. Опять послышались шаги, открылась и закрылась дверь.
– Подожди минутку, – сказал он.
Ключ от кладовки был вставлен в замок вместе со всей связкой с внешней стороны двери. Он достал ключи и запер дверь изнутри. Сбросил пачку тетрадей со старого кресла. Усадив ее в кресло, он снял с нее туфли вместе с узлом из колготок и трусиков. Она возилась с его брюками. Он положил ее руку на свой крепкий член. Она легко и нежно держала его.
Он был весь в огне. Ее запах затмевал его рассудок. Он чувствовал вкус ее желания, напоминавший сладкий, малиновый звон колокольчика. Запах, исходящий от нее, казался пряным ароматом востока. Откуда‑то издали доносились слова: «Запертый сад – сестра моя, невеста, заключенный колодезь, запечатанный источник».
Он провел ладонью у нее между ног, и она задрожала. Он удивился, сколько в ней влаги, и у него закралось подозрение, что она уже не невинна.
– Боже, Боже.
– Все в порядке, – сказала она. – У меня это уже было раньше. Все в порядке.
Господи Иисусе, она еще успокаивает его! Он опять поцеловал ее, расстегнул блузку и высвободил ее девчоночьи белые груди из ненужного лифчика, поцеловав каждую по очереди, затем покрыл поцелуями ее живот. Ему страстно хотелось вылизать ее маленький тугой зад, но он не знал, насколько она опытна, и не хотел пугать ее и делать что‑нибудь такое, что могло вызвать у нее страх.
«Поднимись ветер с севера и принесись с юга, повей на сад мой – и польются ароматы его! Пусть придет возлюбленный мой в сад свой и вкушает сладкие плоды его».
Вместо этого он нащупал ее упругий мокрый бугорок, выскальзывающий из‑под пальца, и она вздрогнула от наслаждения. Глаза ее горели зачарованно и испуганно в предвкушении того, что он еще может сделать с ней. Губы ее были полураскрыты. Она издавала громкие вздохи, когда он прикасался к ней и гладил ее.
«Возлюбленный мой протянул руку свою сквозь скважину, и внутренность моя взволновалась от него. Я встала, чтобы отпереть возлюбленному моему, и с рук моих капала мирра, и с перстов моих мирра капала на ручки замка».
Затем ладонь ее сжалась вокруг головки его члена, и она потянула его к себе. Он раздвинул ее ноги пошире, и подхватил ее под ягодицы руками, и вошел. Она дернулась и взвизгнула, так что ему пришлось прикрыть ее рот рукой; она при этом укусила его пальцы.
– Не надо, – сказал он, – не кричи.
– Все в порядке. Я больше не буду.
Он был поочередно то груб, то нежен – ему хотелось передать ей как можно больше опыта. Он намеревался вынуть пенис перед эякуляцией, но она не отпускала его и так горела внутри, что он не смог преодолеть соблазна.
Кончив, он поспешно оделся, чувствуя себя виноватым. Она тоже привела себя в порядок. Затем он отпер дверь и убедился, что в классе никого нет.
– Послушай, – сказал он, когда она вышла из кладовой, – послушай…
– Все в порядке, – отозвалась она. – Я никому ничего не скажу. Теперь я знаю, и я никому не скажу.
Он взял ее ранец и помог ей надеть его. На этот раз подол не задирался, и хотя она улыбалась, но не обернулась в дверях. Он смотрел, как она идет по коридору и пересекает площадку для игр, как обычная школьница, возвращающаяся домой после уроков.
Разве мог он рассказать Тоби или Шерон об этом? Они же никогда его не поймут. Вопрос о том, что нужно женщине, всегда был для мужчин непостижимой тайной, но ведь и сами мужчины оставались тайной для женщин. Откуда женщинам знать мужские желания? Их никогда не пронизывал тот же воющий ветер, они никогда не держали руку в таком же пламени. Они не имеют ни малейшего представления о том, как мужчины сто раз в день ощущают прохладную ласку окружающего мира, щекочущего своими изящными пальцами их вожделеющие души? Что они знают об этом? Они не могут понять, почему мужчинам так трудно управлять своими импульсами.
На какой‑то момент он почувствовал, что разделяет свойственный пророкам Ветхого Завета гнев на женщин за то, что они обладают неограниченной властью даровать или не даровать жизнь, дразнить и отказывать, манипулировать тобой, унижать, стыдить, осуждать.

46

– Больше я к Тоби не пойду, – заявил Том, вернувшись в квартиру Шерон. – Не хочу больше иметь с ней ничего общего.
– Он сердится, – прокомментировала Шерон.
– Раньше он здоровался при встрече, – заметил Ахмед, развалившийся в любимом кресле Тома с бутылкой «Маккаби».
– Мне казалось, что ты не пьешь пива, – парировал Том, доставая из холодильника еще одну бутылку и завалившись с ней на диван рядом с Шерон.
– Что она тебе сделала? – спросила Шерон.
– Ничего. В том‑то и дело. Это пустая трата времени. Болтаем и болтаем, и все об одном и том же. Считается, что это должно помочь. Ничего подобного. Это место набито женщинами со склонностью к тем или иным дурным привычкам, правильно? Ну, так некоторые из них имеют склонность к болтовне, только и всего.
– Ты прав! – воскликнул Ахмед, размахивая бутылкой. – А хуже всех эта старуха. Она хочет снять с твоего мозга оболочку, как кожуру с апельсина.
Том содрогнулся:
– В общем, больше я туда не пойду.
– Это мы уже слышали, – заметила Шерон.
– Бери пример с меня, – сказал Ахмед. – Держись от них подальше. Этот их центр – прямо зал ожидания для джиннов. Шерон и Тоби изгоняют их из своих клиенток, так что они сидят и ждут, когда появится кто‑нибудь вроде тебя и меня, чтобы вскочить нам на спину. Это нездоровое, вредное место, поверь мне.
– У тебя уже ум за разум заходит, – сказала Шерон.
– Ты смеешься надо мной? Тебе мало того, чего ты насмотрелась сегодня? Тебе мало? Слушай, Том, вот эта твоя подруга думает, что, раз она работает в том заведении, у нее иммунитет. Но теперь она должна переменить свое мнение.
– О чем это он? – спросил Том.
– А, ни о чем.
– У тебя симпатичная прическа, Ахмед, – сказал Том.
– И этот тоже смеется надо мной? Да? Слушай предсказание. Придет день, когда у тебя тоже будет такая прическа. – Араб свирепо уставился на него.
Почувствовав, что разговор принимает слишком серьезный оборот, Шерон сменила тему:
– Ахмед перевел новую часть рукописи и хочет рассказать тебе об этом. Я достану еще пива.
– Это трудная работа, – произнес Ахмед необычным для него приглушенным тоном. – Чем ближе к центру спирали, тем мельче становятся буквы и тем труднее их разобрать, а информации все больше, и она мне кажется очень важной. В прошлый раз я говорил, что после смерти Иисуса на кресте в их движении произошел раскол. Брат Иисуса Иаков хотел возглавить движение, а Магдалину оттеснили. У могилы они пытались уговорить Марию признать Иакова как воскресшего Иисуса. Она отказалась. Тут появился еще один деятель, который, как пишет Мария, был на побегушках у Кайафы. Он был фарисей. Мария отзывается о нем как о Женоненавистнике и Лжеце, принявшем христианство и пытавшемся свалить всю вину за срыв их плана на Сиккари – Иуду Искариота. Иаков поехал вместе с этим деятелем в Дамаск. По пути к этому человеку, Лжецу, пристал демон, или джинн, притворившийся призраком Иисуса. И после этого Лжец стал утверждать, что говорил с Иисусом и тот уполномочил его выступать от его имени… Хотя она не упоминает имени этого человека, называя его Лжецом, Женоненавистником и так далее, я думаю, что это был Саул, который сначала преследовал Иисуса, а потом стал Святым Павлом. Мария пишет и еще об одном конфликте, вспыхнувшем в рядах движения. Лжец стремился выбросить из учения Иисуса то, что не нравилось ему как Женоненавистнику. Иаков и Мария установили временное перемирие и договорились изгнать Лжеца из Иерусалима. Это им удалось, и он отправился на запад. В Эфесе его избили, а на Крите сбросили в море, поскольку знали, что он собой представляет. Тогда он поехал в Коринф, а оттуда в Рим, обращая в христианство язычников.
– Но если Лжецом был Павел… – начал Том.
– Значит, он добился своего. Стал великим апостолом христианской Церкви. И остается таковым по нынешний день.
«Они переломили ему голени. Они переломили ему голени».
– Но если это тот самый человек… – продолжил Том. «Они переломили ему голени». – Я хочу сказать, если это тот самый человек…
– То что? – спросила Шерон, протягивая ему бутылку пива.
– Ничего, – ответил он, отмахнувшись от пива. – Ничего. Я устал. Я завалюсь спать, если вы не возражаете. Неважно себя чувствую.
Оставив Ахмеда и Шерон в гостиной, он прошел в спальню и разделся. Неожиданно его пробрал холод и стало трясти, как в лихорадке. Он укутался в простыню, свернулся калачиком и уснул под бормотание Ахмеда, доносившееся из гостиной.

47

Проснулся он от холода. За окном завывал ветер. Ветви ясеня, росшего на другой стороне улицы, скрипели. Он сел на постели, с недоумением озираясь. Женщина, спавшая рядом с ним, пошевелилась и протерла глаза. Это была Кейти. Он был дома, в Англии. И рядом с ним лежала Кейти, прижимаясь к нему, чтобы согреться.
– Ты что? – пробормотала Кейти.
Она никак не могла стряхнуть с себя сон и полностью проснуться. От нее исходил успокаивающий запах дремоты и сонного дыхания.
– Кейти. Кейти…
– Что случилось?
Он вылез из постели, подошел к окну и отдернул шторы. Верхушки зеленых деревьев сотрясались. Улица была мокрой. Шифер на крышах противоположных домов блестел от воды. По оконному стеклу ползли капли дождя.
Кейти тоже приподнялась, лицо – в морщинках тревоги.
– Кейти, мне приснился сон. Ты не поверишь. Иди ко мне, я тебе расскажу. Мне снилось, что ты погибла. На тебя упало дерево. После этого я был в Иерусалиме, у Шерон. А ты преследовала меня. И Мария Магдалина тоже меня преследовала. О Кейти, Кейти!
– Но я здесь. Я здесь.
– Я даже не могу тебе передать, что со мной было.
– Ты был расстроен? Тем, что я умерла?
– Я буквально разваливался на части. Там, в Иерусалиме. Все было так четко, как в жизни.
– Пойду приготовлю кофе. – Она надела халат. – Может быть, это был знак.
– Какой знак?
– Иерусалим, Мария Магдалина, – может быть, это было знаком, что тебе надо все‑таки съездить со мной в церковь.
– В церковь? А что? Может быть, и поеду. Да, может быть, и поеду. У меня такое странное чувство‑Глаза ее вспыхнули.
– Правда? Поедешь? Наконец‑то в тебе что‑то сдвинулось.
Он слышал, как она спускается на первый этаж, как наполняет чайник водой, вынимает посуду из буфета – всё знакомые, домашние звуки.
Он снова посмотрел в окно. Он чувствовал вкус дождя' в воздухе, столь отличном от сухого иерусалимского неба во сне. Изредка по улице проезжали, шурша по лужам шинами, машины. Безлюдье на улицах говорило о том, что сегодня воскресенье. Ветер со свистом обдувал их дом.
По улице прошел мальчишка, разносивший газеты. Он читал на ходу какой‑то комикс, следуя заученным маршрутом чисто автоматически и рассеянно доставая ту или иную газету из сумки. Картина была восхитительно привычная и умиротворяющая. Том слышал, как мальчишка просовывает газету в щель для почты и она падает на коврик. Он пошевелил пальцами ног, сгибая и разгибая их в глубоком ворсе ковра, затем надел халат и пошлепал вниз по лестнице.
Он открыл воскресную газету. С первой страницей было что‑то не так. Прочитать ее было невозможно. Заголовок был набран шрифтом, напоминающим буквы иврита. Тут подошла Кейти и, увидев газету, выхватила ее у Тома, подбежала к дверям и окликнула разносчика.
– Старайся смотреть, что ты нам приносишь, – сухо улыбнувшись, сказала она мальчишке, отдавая ему газету.
– Простите, – покраснев, ответил тот и вытащил из сумки их обычную газету со всунутым в нее воскресным приложением.
Том посмотрел на число. Тридцатое октября. Во сне Кейти погибла в этот день.
Он толкнул локтем дверь в гостиную. Шторы были еще задернуты. Наполовину опустошенная бутылка красного вина стояла на кофейном столике; на дне бокалов виднелись подтеки высохшего вина. Он сел в кресло и обхватил голову руками. У него было ощущение, что он проспал несколько месяцев, в голове был туман. Перед ним мелькали различные фрагменты сна. Араб. Женщина‑еврейка. Какая‑то рукопись в форме спирали.
– Ты хорошо себя чувствуешь, Том? – Рядом с ним стояла Кейти с двумя кружками кофе, от которых поднимался пар.
– Д‑да… Я…
– Ты действительно поедешь со мной в церковь?
– Я не могу, – покачал он головой. – Я договорился встретиться с одним человеком. Это никак нельзя отменить.
Он произносил слова автоматически, словно читая записанный текст. Именно это он говорил ей почти каждое воскресенье. Ответ стал уже рефлекторным. Разочарование на ее лице было невыносимым.
– А я уж чуть не поверила, что ты всерьез, – сказала она, подходя к окну, чтобы раздвинуть шторы.
Тома на миг охватил ужас перед тем, что может на самом деле оказаться за окном, но он с облегчением убедился, что их внутренний дворик и маленький садик с розами такие же, как всегда, а ограничивающая их стена из красного кирпича цела и невредима.
– Подожди. Я передумал. Я еду.
– Правда?
– Да, еду.
Он изменил свое решение, вспомнив сон. Ведь ему приснилось, что она погибла, возвращаясь из церкви как раз в этот день, тридцатого октября. Ветер повалил дерево прямо на ее машину. И хотя это был всего лишь сон, он не мог отпустить ее одну. Он поедет с ней, и тогда на обратном пути ничего не случится. У него действительно была назначена встреча, но с этим он разберется потом.
Во сне он был виноват в ее гибели. Он тысячу раз заставлял ее страдать по разным поводам. Она почувствовала, что его любовь к ней угасает, и с этого момента ее смерть была неизбежна. Это была двойная смерть. Сначала умерла любовь, затем сама Кейти. Она накликала свою смерть. Она всегда говорила: «Я умру без твоей любви» – и вкладывала в это буквальный смысл.
Во сне у него была татуировка на ноге – имя Кейти. Он осмотрел лодыжку. Татуировки не было.
Когда они выехали из города к церкви Марии Магдалины, буря набирала силу. Деревья клонились к земле, словно пытались спрятаться от ветра и переждать катастрофу. Дорогу устилали оторванные сучья и ветки. Автомобилей было почти не видно – мало кто отважился выехать в такую погоду.
Машину вела Кейти.
– Ты что‑то молчалив, – заметила она, переключая скорость.
– Все этот сон не идет из головы.
– Я понимаю, – сказала она успокаивающим тоном. – Думаешь, как наладить наши отношения.
– Я сожалею, Кейти. Я правда сожалею.
– Не стоит. Главное, что ты здесь.
Когда они добрались до церкви, небо вспухло и окрасилось в красный цвет. Сложенная из песчаника колокольня накренилась против ветра, подобно парусному кораблю, продирающемуся сквозь несущиеся навстречу тяжелые тучи. Они вышли из автомобиля. Крытый проход на кладбище трясся на ветру мелкой дрожью. Большое тисовое дерево во дворе раскачивалось и скрипело, и даже старые надгробные камни, казалось, вот‑вот будут сорваны с места, как маленькие лодки на приколе в гавани во время шторма.
– Давай скорее зайдем внутрь, спрячемся от ветра, – сказала Кейти, запирая машину.
Они подошли к церкви. На паперти стояла высокая алюминиевая стремянка, прислоненная к колокольне. Она доходила до ниши со статуей Марии Магдалины, как будто кто‑то хотел снять статую и спрятать ее от непогоды или украсть. Стремянка дребезжала под порывами яростного ветра. С одной из нижних ступенек свисал молоток‑гвоздодер, слегка покачивавшийся. Все это вызывало у Тома неприятное чувство и страх, который усилился, когда Кейти потянула за железное дверное кольцо.
– Пошли, – прошептала она, чуть приоткрыв двери. – Нечего тут торчать.
Том медлил на паперти, ветер трепал его волосы и стучал алюминиевой стремянкой о стену.
– Я не могу, – сказал он. – Я не могу.
– Что за глупости, Том, пошли. – Она проскользнула в дверь, оставив его на паперти одного.
Ледяной ветер визжал, набрасываясь на стены церкви, как какой‑нибудь хищный дух. Небо все больше темнело. Можно было подумать, что наступает ночь, хотя не было еще и полудня. Краем глаза он уловил какое‑то движение. Он поднял голову. Наверху не было никого, кроме дюжины каменных химер, глядевших на него выпученными глазами, насмешливо оскалив пасти и высунув языки. Из языков лилась, точь‑в‑точь как слюна, дождевая вода. Он отвернулся и нервно пригладил волосы. Он не мог сдвинуться с места ни вперед, ни назад. Посмотрев на статую Магдалины, он невольно попятился. Статуя изменила положение. Глаза ее были опущены и смотрели прямо на него, рука, державшая чашу, теперь, казалось, была поднята и указывала на небо.
– Я не могу войти, Кейти! – крикнул он.
В ответ в глотках химер послышалось глухое ворчание, а затем они стали визжать и лаять на него, как взбесившиеся собаки.
– Кейти!
Сквозь визг и лай до него донесся из‑за больших дубовых дверей голос его жены:
– Ты знаешь, что надо делать, Том! Ты знаешь, что надо делать!
Том посмотрел на стремянку и молоток. Схватив молоток, он стал подниматься по ступенькам. Стремянка заскрипела и чуть сдвинулась с места. Когда он добрался до нижнего ряда химер, ветер набросился на него с новой силой. Он размахнулся молотком, собираясь ударить первую из тварей. У той потекли из пасти слюни, она плюнула в Тома. Он нанес удар по ее морде, и мягкий песчаник разлетелся мелкой крошкой. Та же участь постигла и двух ее соседок.
Задыхаясь и плача, он полез еще выше, ко второй шеренге чудовищ. Но, пока он лез, с химерами произошла трансформация, и Том застыл в изумлении на ступеньке. У первой из них было лицо Давида Фельдберга, которое стало умолять его взять спрятанные свитки. Вторая голова принадлежала арабскому ученому Ахмеду, а третья – управляющей реабилитационного центра Тоби.
– Не делай этого, Том! – вопили головы. – Не надо!
– Не давай им себя одурачить! – донесся голос Кейти из‑за дверей. – Не давай себя одурачить!
По‑прежнему рыдая, Том раскрошил молотком первую голову, а затем двумя быстрыми ударами покончил и с остальными. Ветер подхватил черную пыль, а крупные куски камня посыпались на землю.
– Заходи! – крикнула Кейти.
В это время мощный порыв ветра налетел из‑за угла, оттолкнув стремянку от стены, и она застыла, покачиваясь на одной ноге, но все‑таки вернулась на прежнее место, громко ударившись о стену. Придя в себя, Том увидел, что до Магдалины остается совсем немного ступеней. Пока он взбирался по ним, ураганный ветер хлестал его по лицу, заставляя жмуриться. Задыхаясь, он протянул руку к статуе. И в тот момент, когда его пальцы коснулись холодного камня, ветер, словно чья‑то гигантская лапа, выхватил из‑под него стремянку и бросил ее в темноту двора. Том почувствовал, что падает в какую‑то черную дыру, бесконечно вращаясь по спирали.
Он приземлился на ноги уже внутри церкви, сразу за дубовыми дверями.
Небольшая кучка верующих – человек десять – собрались у алтаря. Среди них была и Кейти. Она улыбнулась ему, а остальные, похоже, не заметили его появления.
– Что ты здесь делаешь, Кейти?
Она покачала головой, сочтя, что вопрос дурацкий.
– Мы бодрствуем в ожидании утра, Том.
Кейти отвернулась. Оглядев внутренность церкви, Том увидел, что она осквернена. В трех местах на бледно‑желтых стенах синей краской было написано слово «ЛЖЕЦ». Оно бесконечно повторялось. Надпись загибалась по кругу, и слова уменьшались от края к центру, где превращались в уродливое пятно краски.
Том приблизился к алтарю. Молящиеся что‑то, бормотали. Перед алтарем оказалась каменная винтовая лестница, уходившая вниз, в полутемный склеп. На каждой ступеньке были выгравированы какие‑то таинственные руны и слова на иврите. Молящиеся во главе со священником спускались друг за другом по лестнице. Том разобрал наконец, что они полушепотом напевают: «Лжец, лжец, лжец». Он присоединился к ним, встав за Кейти, и тоже стал петь:
– Лжец, лжец, лжец.

48

–А когда вы во сне крушили молотком эти лица, то получали от этого удовольствие? – спросила Тоби.
– О да, – с готовностью подтвердил Том. – Я помню, что с особым удовольствием разделался с вами.
Тоби захихикала, как школьница.
– Я так и знала! Я так и знала, что вы это скажете.
– Неужели действительно так необходимо, чтобы ваши недоумки слушали все это? – спросил Том, кивнув на Кристину, присутствовавшую при их беседе с самого начала.
Она сидела, перевернув стул задом наперед, сложив руки на спинке и опершись о них подбородком. Кристина не сводила глаз с Тома и не сказала за все время ни слова.
– Я не позволяю пациентам оскорблять друг друга, – произнесла Тоби ровным тоном. – Можете говорить абсолютно откровенно, но оскорбления не допускаются.
Одна из сотрудниц центра просунула голову в дверь и сообщила, что кто‑то хочет срочно поговорить с Тоби по телефону.
– Побеседуйте пока друг с другом, детки. Я вернусь ровно через минуту. Побеседуйте.
Помучавшись в молчании минуты три под немигающим взглядом Кристины, Том сказал:
– На этот раз, по крайней мере, мы все признали, что вы действительно находитесь здесь. А то я уже начал подозревать, что вы всего лишь призрак. В прошлый раз вы выкинули очень эффектный трюк.
Кристина ничего не ответила, но один раз моргнула, очень медленно. Том покачал головой. Он подумал, что, раздвинув занавес из прямых и гладких волос, можно, наверное, увидеть, что когда‑то это бледное, помятое лицо было красивым. Фигура же ее из‑за изматывающего отсутствия аппетита была как у подростка.
– Я знаю, ты хочешь меня.
– Что?
– Да‑да, я знаю.
– Да я скорее соглашусь лечь в койку с трупом.
– Это ты уже делал.
Том ответил ей гневным взглядом. Кристина на этот раз даже не моргнула. Больше они до возвращения Тоби не разговаривали.
– Ну, надеюсь, вы не скучали и остались довольны беседой? – спросила она.
– Нет, – сказал Том.
– Да, – сказала Кристина.
– Вот и хорошо, – сказала Тоби. – Очень хорошо.
– Спросите его о педофилии, – сказала Кристина, поднимаясь со стула. – Он увлекается школьницами.
Под испепеляющим взглядом Тома она покинула комнату, бросив на него напоследок взгляд через плечо.
– М‑да, – произнесла Тоби.
Том все еще гневно смотрел на закрытую дверь.
– Не расстраивайтесь, Том. Я же предупреждала вас. Кристина запоминает все, что слышит. Но толком она ничего не знает, поверьте мне. Выхватывает тут и там обрывки информации, вот и все. Я думаю, это связано с ее болезнью.
– Болезнью? Так что ж тогда за пациенты у вас здесь?
– Ну, скажем так: меня никакие странности в них больше не удивляют. Так вы в тот день должны были встретиться со школьницей?
Том кивнул.
– У вас была связь с ней?
– Она была одной из моих учениц. В тот день я хотел встретиться с ней, чтобы покончить с этим. Мы обычно встречались по воскресеньям, когда Кейти ездила в церковь. Это было всего несколько раз. Я понимал, что это безумие, но ничего не мог с собой поделать.
– А почему вы хотели покончить с этим?
– Ну, я опомнился. Осознал, что я делаю с этой девочкой, с Кейти, с самим собой. Я собирался оставить ее в покое. Мысленно я твердо решил это.
– И в тот же день погибла Кейти? Том смахнул набежавшую слезу:
– У меня состоялся тяжелый разговор с Келли. Чувствовал я себя отвратительно. Внутри была пустота. Я вернулся домой и лег спать. Меня разбудил телефон. Это была полиция. Дерево упало на машину Кейти, когда она возвращалась домой. Дерево, поваленное ураганом.
– Да, в таких случаях поневоле начинаешь думать, что это касается тебя лично.
– Я понимаю, что вы думаете обо мне. Понимаю, как это выглядит в ваших глазах. Ну что ж, возможно, все, что вы думаете, справедливо…
– Прекратите, – прервала его Тоби. – Прекратите немедленно.
Она наклонилась к нему и положила обе ладони ему на руку. Том впервые обратил внимание на то, какие молодые у нее глаза. В то время как у многих людей ее возраста глаза были похожи на высохшие ягоды, съежившиеся из‑за того, что не видят больше в жизни ничего нового, в ее глазах горело понимание и сочувствие.
– Прежде всего запомните, Том, что я никого не осуждаю, – произнесла она. – Моя задача совсем не в этом. Я совершила слишком много ошибок в жизни, чтобы судить других. Поймите это, ради бога. Поймите меня. Я вижу, что вы страдаете, и мне хочется сказать вам: «Слушайте, но я ведь тоже страдаю». И я думаю, что высказать все это – единственный возможный для вас способ перестать судить самого себя. Ибо худшего судьи у человека нет.
– Но это был не конец. Кейти знала об этом. Дело в том, что один школьник, влюбленный в Келли, ревновал ее. Он как‑то узнал о нас или догадался. И начал писать разные вещи обо мне на классной доске. Я поговорил с ним и, как мне казалось, разрешил эту проблему. Но затем кто‑то… Не думаю, что это был он, – скорее, это была сама Келли… Стала присылать Кейти письма, описывая в них все, как было… Однажды Кейти предъявила мне эти письма, и я сознался. Она, естественно, переживала это очень тяжело. Я пообещал ей, что больше не буду встречаться с Келли. А после… после смерти Кейти снова стали появляться надписи на классной доске. Приходя утром в класс, я читал на доске такие непристойности! Иногда там даже попадались слова, которые я никогда не слышал. Порой проходило несколько недель без этих эксцессов, а потом все повторялось. И это не мог быть тот мальчишка, который занимался этим вначале, потому что он перевелся в другую школу. Надписи неизменно появлялись по пятницам. Однажды у меня было предчувствие, что это должно произойти снова, и я решил провести ночь в классе и поймать того, кто это пишет. За классом была устроена небольшая кладовка, и у меня были свои ключи, так что спрятаться там незаметно было нетрудно. Я запер дверь класса и сел на стул в кладовой, приоткрыв дверь, ведущую в нее. За всю ночь я не уснул ни разу, – может быть, лишь немного подремал перед приходом первых учителей и учеников. Но когда я вышел из своего убежища, вся эта гадость опять была написана крупными буквами на доске. А дверь класса была по‑прежнему заперта. Но теперь я знал, кто это делает. Я должен был догадаться еще раньше по почерку. Хотя надпись была сделана печатными буквами, ее почерк можно было узнать. Почерк Кейти. Это она писала все это. Тоби лишь невозмутимо поморгала глазами.
– Я не мог больше выдержать этого. Я подал заявление об уходе. Я хотел убежать от всего этого подальше. Единственным человеком, к которому я мог уехать, была Шерон. Но Кейти последовала за мной сюда. Она повсюду преследует меня. Она не отпустит меня, Тоби, не отпустит.
Некоторое время они сидели молча. Том не смотрел на Тоби. Наконец она сказала:
– Я думаю, сегодня мы сделали большой шаг вперед. Полагаю, что на сегодня достаточно. Я хочу напоить вас чаем перед уходом, но сначала вы должны пообещать мне кое‑что. Обещайте, что вы никогда не расскажете этого Шерон. Вы и так ничего ей не рассказываете, хотя она очень беспокоится за вас. Вы обещаете?
Том пожал плечами.
– Нет, это меня не устраивает. Я хочу услышать подтверждение. Так вы обещаете мне это, Том?

49

Рабин и Арафат сели за стол переговоров. Премьер‑министр Израиля и глава Организации освобождения Палестины были близки к тому, чтобы прийти к историческому компромиссу. Лидеры еврейского и арабского народов говорили друг с другом, а вот у Тома и Шерон разговор не получался.
Том все больше уходил в себя. Тоби сказала Шерон, что он начал раскрываться во время их сессий, но она уверена, что ему еще предстоит пройти долгий путь. Шерон намеренно устранилась от участия в излечении Тома, полагая, что это даст простор Тоби, да и Том будет чувствовать себя свободнее. И еще у нее теплилась тщетная надежда, что Тоби сумеет отвлечь его от навязчивых мыслей о Кейти и он целиком и полностью достанется ей, Шерон.
Однако наблюдалось нечто прямо противоположное. Том с каждым днем отдалялся от нее. Даже в постели, когда Шерон удивляла саму себя своим пылом и изобретательностью, он цеплялся за нее, как человек, чувствующий, что теряет силы. Иногда во время близости он таращил на нее глаза, в которых была смесь какого‑то благоговения и ужаса, словно он ожидал, что стоит им двоим хоть на минуту потерять бдительность, как один из них превратится в насекомое. Казалось, он не может отдаться ей целиком даже в самый интимный момент. А она прежде всего искала в сексе с ним и моментах оргазма полного самоустранения, преодоления всех земных связей. Она хотела безоговорочной любви.
Подобное желание объяснялось тем, что ей до смерти надоело обманывать себя. Вот уже пятнадцать лет она притворялась, что Том ей безразличен, и устала от этого. Эта борьба измотала ее. Она притворялась перед Томом, притворялась перед Кейти и перед самой собой. В последнем случае лгать было, пожалуй, труднее всего и больнее всего. Шерон сознавала, что лгала потому, что не осмеливалась быть откровенной. А причиной было ужасное открытие, сделанное ею в совсем раннем возрасте: любовь надо подавлять, маскировать, прятать. Еще юной девушкой она поняла, что, открыто демонстрируя человеку сжигавшее тебя пламя, размахивая факелом перед его лицом, ты пугаешь его и заставляешь отшатнуться от огня. Отдавая все, ты не получаешь ничего. Откровенная любовь наталкивается на откровенное презрение. Никто, казалось, не хочет абсолютной преданности и самоотверженности, оттого что не знает, что с ними делать.
Никто, кроме демонов и богов.
Этот жестокий неизбежный урок она получила в четырнадцать лет, когда безоговорочно отдалась мужчине вдвое старше себя. Он лишил ее невинности и оставил ей невыносимое осознание того факта, что ее преданность не пробудила в нем никакого ответного чувства. Где‑то в самой глубине своего существа, в защищенном от всего мира убежище, куда душа скрывается зализывать свои раны, она поклялась, что никогда больше не подвергнет себя такому страданию. И она поступала так, как поступает почти каждый из нас: сдерживала любовные желания, обуздывала их. Она прятала любовь за дымовой завесой, набрасывала на нее маскировочную сетку, так что ослепительно‑яркий свет любви едва мерцал, и делала это так успешно, что ей удавалось даже скрывать свои чувства от самой себя.
Поэтому, когда она встретила Тома, сердце ее словно сжалось. Она спряталась за щитом отпугивающей холодности; а когда спустя некоторое время его случайно занесло в ее постель, она утопила свои желания в алкоголе. Потом он женился и дышать стало совсем уже трудно, она спокойно разжала пальцы, сжимавшие ее сердце, подружившись с его женой Кейти, хотя и понимала, что Кейти меньше подходит Тому, чем она. Когда Кейти погибла в этой жуткой катастрофе, она, к собственному ужасу и негодованию, испытывала сложные чувства, среди которых, помимо горя, были совершенно неуместные радость и надежда. Какое‑то время она ненавидела себя и, как всегда, топила свои чувства в трясине циничных поступков. А когда произошло нечто совершенно непредставимое и Том приехал в Иерусалим, к ней, она тут же отправилась искать какого‑нибудь мужчину и нашла молодого араба, который должен был послужить ей противоядием от этой ужасной, сжимающей сердце и парализующей ее любви. Она даже подстроила так, чтобы Том застукал их в кровати.
Голова и сердце, сознание и чувства. Как они любили играть друг с другом в азартные игры, обманывать и обкрадывать друг друга.
И в этот день, когда безбрежное синее небо раскинулось над Иерусалимом, золотые купола церквей перемигивались друг с другом, а с минаретов возносились призывы к вере и она поднималась над городом, как горячая волна, Рабин и Арафат вели переговоры о мире. Евреи чистосердечно преломили хлеб с арабами, и в это же время Том ускользал от нее.
Шерон напомнила себе, что должна выполнить поручение. Тоби попросила ее отнести записку одной из бывших клиенток, живущей около Меа‑Шеарим. Доставив послание по назначению, Шерон пошла обратно через еврейский квартал. Ей было любопытно, как хасиды восприняли последние события в политической обстановке. В Меа‑Шеарим уже проходили демонстрации против соглашения с арабами, и точно такие же демонстрации устраивали в Газе некоторые палестинцы, возглавляемые фанатиками из ХАМАСа.
У входа в квартал перед ней оказался плакат:

«ДОЧЕРИ ИЕРУСАЛИМА, ВСЕГДА ОДЕВАЙТЕСЬ СКРОМНО».

Надпись была сделана золотыми буквами на черной доске. Краска шелушилась.

«НЕ ПРОВОЦИРУЙТЕ ХУДШИЕ СТРЕМЛЕНИЯ, ЧТО ЕСТЬ В НАС».

Шерон знала, что одеваться скромно – значит не выставлять на всеобщее обозрение ни коленей, ни лодыжек, ни даже рук до локтей. Она же стояла перед входом в квартал в блузке с лямками на плечах, оставлявшей руки обнаженными, и в юбке, едва доходившей до колен. Ей приходилось бывать здесь раньше, и тогда она была одета подобающим образом. Но сейчас ее охватил гнев на эту обособившуюся группу евреев, которые незаконно захватили часть Иерусалима и запугивали всех входящих в их владения своими угрозами. «Почему мы должны отвечать за то, что ваша похоть никак не успокоится? – думала она. – Почему женщины должны страдать из‑за ваших демонов?»
Ее собственный демон шепнул ей, чтобы она вошла.
Меа‑Шеарим был похож на съемочную площадку. Узкие улочки с десятками антикварных лавок, буквально высыпавших свои ценности на тротуары. Хасиды, шествовавшие туда и сюда в литовских сюртуках. «Я еврейка, – подумала Шерон, – я люблю эту страну, но что у меня общего с этими людьми?» Не раз она просиживала до утра у Ахмеда, споря с его друзьями, фанатичными исламскими фундаменталистами, которые были столь же безумны, как эти евреи. Мимо прошли две женщины, искоса бросив на нее взгляд. Они были обриты наголо. Шерон знала, что дома в гардеробе они хранят парики, чтобы надевать их по особым случаям. Старик с бородой Мафусаила, стоявший в дверях своей лавки, проворчал что‑то, когда она проходила мимо. Может быть, он просто прочищал горло. Она остановилась и улыбнулась ему. Он опять пробубнил что‑то.
– Я иду слишком быстро? – спросила она его на безупречном идише. – Или, может быть, слишком медленно?
Старик ничего не ответил, и она пошла дальше. На углу группа молодых людей обсуждала переговоры о мире. До нее донеслись слова «предатель» и «измена».
– Рабин и Арафат несут нам мир, – произнесла она громко. – Вам следовало бы благодарить за это Бога. Они рискуют своей жизнью ради мира.
Парни уставились на нее в изумлении, глаз их было не видно за запотевшими стеклами очков. Она пошла дальше, чувствуя, как их взгляды сверлят ее спину.
«Уходи отсюда, – говорил ее внутренний голос. – Чего ты ищешь здесь?»
Но она продолжала углубляться в улочки квартала. Еврейский квартал! Как странно: во всем остальном мире этим словом называли место, откуда трудно было выбраться, а здесь оно означало нечто вроде цитадели культуры, в которую не было доступа ни посторонним прохожим, ни времени, ни истории.
«Уходи, это место не для тебя».
Она прислонилась к стене, испещренной граффити, и вытащила сигарету. Когда она собиралась прикурить, что‑то с силой ударило по стене рядом с ее головой. Она выронила незажженную сигарету из рук. В воздухе оседало облачко пыли, выбитой из стены, и сначала она решила, что в нее стреляли, но промахнулись. Затем она увидела камень, упавший у ее ног.
«Убирайся! Уноси ноги!»
Вместо этого она крикнула с вызовом:
– Я еврейка! Это моя страна! Вы – тоже евреи!
Обернувшись, она увидела группу молодых бородатых хасидов в очках, пронзавших ее своими взглядами. Любой из них мог кинуть камень.
«Вот, пожалуйста. Ты этого добивалась?»
Она развернулась и покинула квартал тем же путем, каким вошла.
В машине она достала носовой платок и, прижав его к лицу, заплакала. Не из‑за того, что с ней случилось там, и не потому, что она была испугана – хотя она была испугана, – а из‑за Тома.
Том не мог ответить ей любовью, потому что был одержим комплексом, связанным с гибелью своей жены. А комплексы, как хорошо знала Шерон, могут разодрать человека в клочки не хуже демонов. Комплексы похожи на духов – да нет, они и есть духи. Некоторые из них оказываются добрыми ангелами, другие – грязными вампирами. Они манипулируют человеком, соблазняют его, борются с ним, водят за нос.
Комплексы могут причинить серьезный вред. Любовь тоже была духом, этого никто не станет отрицать. Но никто не знает, добрый это ангел или вампир. Как еще можно объяснить человеческое поведение? Если в человеке поселяется дух любви, у него поднимается температура, его руки отказываются выполнять его приказы, он бездумно бродит там, где не должен был бы ходить. Он обманывает себя самого, так же как она обманывает себя, так же как обманывает себя Том.
В душе у Тома не было свободного пространства для любви, его душа болела навязчивой идеей. Он был подобен Иерусалиму. Этот город проповедовал любовь к ближнему с каждой колокольни, с каждого минарета, и вместе с тем в нем не было места для любви, потому что он был заражен навязчивым комплексом религиозной идеи. Он был одержим яростью и трясся в лихорадке. Стены Иерусалима кишели больными демонами, вампирами, призраками, джиннами и джинниями, взобравшимися на укрепления и занявшими круговую оборону от любого свободного проявления человеческого чувства, от любого человеческого желания близости и тепла.
И с Томом было то же самое. Он был в оккупированной зоне. Она не могла к нему приблизиться. Она не могла открыть ему свою душу, и ей оставалось только сидеть в автомобиле у стен Иерусалима и плакать.

50

–Ну вот. Наконец‑то, – сказала Тоби. – Тайна раскрыта. Больше нам говорить не о чем.
Том в это время думал о другом. Он думал о том, что Шерон сейчас уйдет из центра, а у него голова шла кругом от того, что она ему сказала прошлой ночью. Утром она уехала на работу прежде, чем он успел проснуться и поговорить с ней. Том ходил на сессии к Тоби только после того, как Шерон покидала реабилитационный центр. Таким образом им удавалось не смешивать профессиональную заинтересованность Шерон в его выздоровлении с их личными отношениями. Но сохранять это положение вещей становилось все труднее. Он знал, что Тоби и Шерон обсуждают его состояние. Сохранение врачебной тайны было не в правилах Тоби. Она считала, что так поступают лишь страусы, прячущие голову в песок. Он тоже, в свою очередь, рассказывал Шерон о сессиях. Но прошлой ночью Шерон сказала ему нечто такое, что поразило его до глубины души.
– Простите, что вы имеете в виду? Какая тайна?
– Я сказала, что наша работа завершена. Вчера вы рассказали мне все, объяснили, что это Кейти делала надписи на классной доске. Что еще можно к этому прибавить?
Том посмотрел на улыбающееся лицо Тоби, чувствуя какой‑то подвох. В этот день с ними были, помимо Кристины, еще две женщины – Рейчел, которую он не встречал раньше, и Ребекка, постоянная пациентка центра. У Рейчел были доброжелательные карие глаза и мягкие черные локоны. Если бы не глубокие морщины на лице, выдававшие внутреннюю тревогу, она могла бы работать моделью. Ребекку же вполне можно было принять за больную маниакально‑депрессивным психозом. При последних словах Тоби три ее слушательницы наклонились вперед, словно боялись пропустить самый интересный момент. Тоби сидела, откинувшись на спинку стула, сдвинув колени и свободно сложив на них руки.
– Это почему‑то звучит так, будто вы говорите не всерьез.
– Говорю не всерьез? – откликнулась Тоби. – По какой причине я стала бы говорить не всерьез? Кейти писала на доске, хотя и была уже мертва.
– Можете не верить в призраков – ваше право, но многие другие верят в них.
– Я верю в призраков, – сказала Ребекка.
– И я тоже, – сказала Кристина.
Рейчел лишь мило улыбнулась.
– Разве я сказала, что не верю в призраков? – возмутилась Тоби. – Разве я говорила такое?
– Ну да, – отозвался Том с горечью, – у вас, наверное, есть какая‑нибудь четкая и надежная теория, которая допускает их существование, но не обязывает верить в них. Без сомнения, вы можете объяснить их с точки зрения здравого смысла. То, что я называю «призраком», вы называете «комплексом вины».
– Четкая и надежная теория? Дорогой мой, в моей жизни нет ничего четкого и надежного, в этом я могу поклясться. Но если вас интересует, что я думаю о призраках, то могу сказать, что все эти средневековые представления о призраках, духах и демонах смешны, не так ли? У новейшей психологии есть свои названия для всего этого: «галлюцинация», «проекция», «перенос». Это современная научная «ортодоксия» и довольно скучная «литания». Все это является порождением нашего современного тревожного сознания, согласны? Но через двести лет, возможно, откроют новую «ортодоксию» и будут лучше понимать духовную энергию и духовные силы, которые управляют людьми. И потомки поднимут на смех наши психологические теории как совершенно устаревшие и потерявшие смысл. Почему, черт побери, вы, Том, не можете допустить, что у меня есть чуточку воображения?
Том был озадачен. Никогда еще он не слышал, чтобы Тоби бранилась и никогда прежде она не выходила из роли маленькой, доброжелательной, все понимающей старой дамы. А сейчас она, похоже, не на шутку рассердилась. Три другие женщины тоже уставились на него с таким видом, будто считали, что он совсем уж распоясался.
– Я сожалею… – на всякий случай произнес он.
– Не надо сожалеть, надо говорить точнее. Сожалений у нас тут хватает и без вас – не знаем, куда их девать.
– Воистину так, – мрачно кивнула Кристина.
– И, говоря по правде, Том, нам это начинает немного надоедать.
– Но чего еще вы от меня хотите? Вчера я рассказал вам все без утайки, честно и откровенно.
– Просто подвиг! – фыркнула Кристина.
– Да уж, – согласилась Рейчел.
Том был удивлен тем, что все почему‑то вдруг ополчились против него.
– В конце концов, – продолжала Тоби, – речь идет не только о ваших чувствах. Другие тоже страдают.
«Она что, намекает на Шерон?» Прошлой ночью Шерон превзошла самое себя. Наперекор своему внутреннему голосу, она в ожидании Тома навела в квартире идеальный порядок, расставила повсюду свечи, приготовила ужин и сказала ему наконец то, что так давно собиралась сказать.
Остолбенев секунд на пятнадцать, Том спросил:
– И что, всегда?
– Всегда.
– И даже в колледже?
– С того момента, как я увидела тебя. Почти все, что я делала с тех пор, я делала для того, чтобы произвести на тебя впечатление, или быть рядом с тобой, или, наоборот, уехать как можно дальше от тебя. Ужасно, правда?
– Почему это? – оскорбился он.
– Я имею в виду все это притворство. Непрерывное. Дня не проходило, чтобы я не думала о тебе. Демонстрировала, как мне было приятно, что ты женился. Убеждала себя, что мне не на что будет надеяться, когда узнала, что Кейти умерла. Ну и все прочее в таком же духе.
– Не могу поверить, что это правда, Шерон.
– Да поверь уж. Ты не представляешь, чего мне стоило решиться сказать тебе об этом. Ты сидел у меня в печенках все это время, как мой личный демон, преследовал меня повсюду, я была буквально одержима тобой. И главное, ты в этом был нисколько не виноват.
– Я прямо не знаю, что и сказать.
– Тебе и не надо ничего говорить. И делать ничего не надо. Просто я должна была сказать тебе это, вот и все. Я должна была решиться и поставить тебя в известность.
– Тебе стало легче после этого?
– И легче, и тяжелее.
Они отправились в постель, но слишком многое теперь свалилось на них и мешало: признание Шерон, его собственные признания на сессиях у Тоби, призрак Кейти, который парадоксальным образом тем упорнее преследовал Тома, чем больше он старался отогнать его своими откровениями. У него было ощущение, что над ним нависли в темноте кинжалы, нацеленные на его голову. В результате Том оказался ни на что не способен, и Шерон горько расплакалась.
– Да‑да, – подхватила Кристина слова Тоби, – другим тоже приходится сталкиваться со всякими неожиданностями.
Рейчел ласково улыбнулась и сказала:
– Мы хотим сказать вот что: предположим, мы верим в призраков, но что, если это вовсе не Кейти писала на доске?
Том переводил взгляд с одной из них на другую. Ребекка и Рейчел завороженно уставились на него. Тоби пристально рассматривала его, наклонив голову набок. Кристина бессмысленно моргала.
– Скажите нам, что там было написано, – мягко попросила Тоби.
Том прочистил горло:
– Да просто всякие гадости, какие могут прийти в голову подростку.
– Скажите нам дословно.
– Ну, вы знаете. «Учитель…». Ну и тому подобное…
– Держите. – Тоби протянула ему фломастер и кивнула на белую доску, висевшую у него за спи‑пой. – Напишите это.
– Так ли уж это необходимо?
– Не бойтесь. Что бы вы там ни написали, нас это не шокирует.
– Да уж, – сказала Рейчел.
Том неохотно поднялся и подошел к доске. Прежде чем начать, он встряхнул головой, словно дистанцируясь от навязанного ему задания. Затем спокойно написал крупными буквами слово «ЕБЛЯ» и обернулся к зрителям. Тоби одобрительно кивнула ему. Он продолжил: «УЧИТЕЛЬ ЕБЕТ ЦЕЛОК».
– Вы говорили, – ровным тоном произнесла Тоби, – что это было написано почерком Кейти. Не могли бы вы воспроизвести его?
Пожав плечами, он стер фразу и написал то же самое закругленным женским почерком. Затем, уже быстрее, приписал: «КЕЛЛИ МАКГОВЕРН СОСЕТ ХУЙ МИСТЕРА УЭБСТЕРА». После этого он стал писать совсем быстро, словно давая выход своему гневу: «ОНА ЗАСОВЫВАЕТ УЧИТЕЛЬСКИЙ ХУЙ СЕБЕ В ЖОПУ, А УЧИТЕЛЬ ВСТАВЛЯЕТ ЕГО ЕЙ В ПИЗДУ». Его рука летала по доске, как сумасшедшая, заполняя буквами пустое белое пространство. Казалось, что его рука была самостоятельным существом, живущим отдельно от тела, и теперь, взбесившись, оставляет следы на белой доске, подобно бьющейся на земле птице с подбитым крылом или насекомому, ищущему укрытия. Доска заполнялась озлобленными безумными фразами. С Тома тек пот, но он продолжал писать. Когда свободное пространство кончилось, Том стал писать поверх написанного, так что в конце концов текст превратился в сплошное неразборчивое пятно. Рука Тома упала вдоль тела. Он повернулся к аудитории:
– Вы удовлетворены?
– Да, – сказала Тоби. – Вполне.
– Теперь мы можем идти? – спросила Кристина.
– Да, можете. Теперь мы все знаем.
Кристина с подругой поднялись и выплыли из комнаты с таким видом, будто, присутствуя на этой презентации, они оказывали Тому – или Тоби – неоценимую услугу.
– Что значит «теперь мы все знаем»? – спросил Том срывающимся голосом.
– Я думаю, вы тоже теперь все поняли, – ответила Тоби.
Рейчел, оставшаяся сидеть на стуле, сочувственно улыбнулась Тому.
– Что вы хотите этим сказать? – спросил Том.
Обе женщины молча смотрели на него. И тут он понял.
– Я‑ясно, – протянул он улыбаясь. – Вы хотите сказать, что это я. Я писал все это на доске, да? Вы это имели в виду?
– Вы сами это сказали, не правда ли?
– Вы сошли с ума.
– Полагаю, что у нас у всех давно уже не все дома.
– И вы считаете, что я сам подстраивал себе все эти гадости?
– Том, посмотрите в лицо фактам. Вы чувствовали себя виноватым в гибели жены. Вы думали, что если бы вы не встречались в тот день с этой девушкой, то были бы с Кейти. Возможно, поехали бы этим утром вместе с ней в церковь. Как бы то ни было, вы вините себя и не можете себя простить, разве не так? Наверное, было бы лучше, если бы вы любили Кейти.
– Тоби, заткнитесь.
– Да, с этим труднее всего смириться. Это действительно трудно. Если бы вы любили Кейти, все было бы иначе. Вы и горевали бы по‑другому. Все было бы по‑другому. Что вы себе действительно не можете простить, так это страшный грех, заключающийся в том, что вы разлюбили ее. Вы думаете, что это ее и погубило. Вы думаете, что она начала умирать задолго до гибели, из‑за вас. Двойная смерть. Смерть от недостатка любви. Она ведь говорила вам, что умрет, если вы разлюбите ее. Говорила ведь? Так вот, Том, поверьте мне, не в ваших силах управлять такой силой, как любовь. А вы ежедневно казните себя за то, что перестали ее любить.
– Идите к черту, Тоби.
– Распятие, Том. К этому сводятся все неистовства, которые совершаются в нашем центре. Пациенты сами себя распинают.
– Я сказал, идите к черту.
– Обдумайте то, что я сказала. Да вам ничего другого и не остается. – Тоби встала. – Ваша враждебность, по крайней мере, стала более открытой. Я оставлю вас здесь с Рейчел. Выслушайте ее рассказ.
Тоби вышла из комнаты, закрыв за собой дверь с легким щелчком.
– Вы слыхали? – заорал Том на Рейчел. – Как можно слушать эту женщину?
– Сядьте, – сказала Рейчел. – Сядьте рядом со мной. Я должна рассказать вам кое‑что.
Том плюхнулся на стул в противоположном конце комнаты. Она встала и поставила свой стул рядом с ним.
– Я бывшая пациентка Тоби. Она попросила меня прийти сегодня и поговорить с вами. Я была наркоманкой. Со мной происходило все, что обычно при этом бывает, – расстройство пищеварения и прочее. А пристрастилась я к наркотикам отчасти из‑за анонимных телефонных звонков. Какой‑то человек стал названивать мне по вечерам, когда я была дома одна, и говорить всякие гадости. Я сообщила об этом в полицию, меняла телефонные номера, – чего я только не делала. Но звонки все равно продолжались. Затем вместо звонков стали приходить письма, и не только ко мне домой, но и к моим друзьям и знакомым. В письмах перечислялись мои самые разнообразные извращения, описанные во всех деталях и ярких красках. Я устраивала оргии, любила боль и чтобы меня хлестали кнутом. Я была копрофагом. Разумеется, все это была ложь, но представьте, что чувствовали мои родители, получая эти послания. Я уже воображала для этого анонима самые немыслимые казни – если, мол, только выясню, кто это такой. Вы уже, наверное, догадались, к чему я веду? Это Тоби помогла мне понять, что я сама посылала эти письма. Телефонные звонки, с которых все началось, возможно, были реальными, не знаю. Но звонили мне только тогда, когда никого больше дома не было.
Том слушал историю Рейчел вполуха. Он вспомнил ту ночь, когда остался в школьной кладовой, заперев дверь класса. Он знал, что заснул под утро, и именно в это время появилась надпись на доске.
– Короче говоря, – продолжала Рейчел, – я должна сказать вам, что такое бывает. Я, конечно, не хотела этому верить. Я не могла поверить. Я и представить себе не могла половины тех эксцентрических извращений, которые я описывала, – я о них даже никогда не слышала. Но когда Тоби доказала мне, что это действительно исходило из темных глубин моего подсознания, мне стало легче. Вот и все, что я хотела сказать вам, Том. Больше я не могу задерживаться, мне надо возвращаться к мужу и детям. Тоби попросила меня рассказать вам эту мою историю, и потому я пришла. Поговорите с Тоби, она замечательный целитель. Не без странностей, но целитель редкостный. – Рейчел встала и протянула Тому руку. – Желаю вам всего хорошего.
Том вяло пожал руку Рейчел, не говоря ни слова. Поколебавшись, Рейчел ласково погладила его по плечу.
– Счастливо! – произнесла она. – Я скажу Тоби, что ухожу. Она не захочет, чтобы вы сидели тут в одиночестве.
Рейчел вышла. Том остался один в сокрушительной тишине. Слова Тоби отдавались эхом в его мозгу. Ужасная правда резала глаза, как направленный прямо на него луч прожектора, и жгла его, как негашеная известь.
Дверь, хлопнувшая в коридоре, вернула его к действительности. Он вскочил и передвинул стоявший у стены буфет к дверям, установив его наклонно и уперев нижний угол в пол.
Он забаррикадировался.

51

Вернувшись домой, Шерон обнаружила сообщение на автоответчике. Прежде чем выслушать его, она открыла холодильник, вытащила бутылку «Маккаби», откупорила и задом захлопнула дверцу. Она сбежала из реабилитационного центра, как только увидела, что пришел Том. Сейчас она была не в силах говорить с ним.
Это был ужасный день. Почти всю ночь она проплакала, чувствовала себя выдохшейся и не способной оказать реальную помощь кому‑либо из пациенток. Тоби была раздражена, а все их стационарные пациентки находились в состоянии предменструального синдрома. Она никогда не могла понять, как это женщинам, объединенным совместным пребыванием в каком‑либо заведении, удается синхронизировать свои менструальные циклы, но она наблюдала этот феномен и в колледже, и в кибуце, и вот теперь в реабилитационном центре. Это было противоестественно.
Шерон бухнулась в кресло. После того как она взвалила на Тома всю тяжесть своих признаний, ей придется поговорить с ним. Излив ему душу, она сразу же почувствовала, что совершила ошибку. Внутренне она была по‑прежнему зажата. Что же до него, то она была готова к самым разным реакциям, но не к ошеломленному молчанию, наступившему вслед за ее признанием. Том просто‑напросто окаменел.
После работы она зашла к Ахмеду и рассказала ему всю свою исповедь еще раз. Ахмед пребывал в странном расположении духа. Он молча возлежал на подушках, кивал бритой головой и внимал пересказу всего того, что Шерон наговорила ночью Тому.
Когда она выговорилась и замолчала, Ахмед сказал:
– Я вижу, ты страдала так же, как и я.
– А как ты страдал?
– Так же, как и ты. Мы с тобой одинаковы. Нас преследует один и тот же рок: мы симпатичны тому, кого любим. Это сущая пытка, когда ты симпатичен, вместо того чтобы быть любимым. Было бы легче, если бы тебя ненавидели.
Она посмотрела в светлые, подернутые влагой глаза Ахмеда и поняла, о чем речь.
– Ох, Ахмед, не говори так.
– Но это правда. Это всегда так было. Она поднялась на ноги:
– Прости, Ахмед, но я лучше пойду. Это уже слишком. Я не выдержу всего этого.
– Видишь, как быстро человек убегает от любви? От твоей и от моей.
– Прости.
– Если он скажет тебе «прости», ты поймешь, какую боль это может причинить.
Ахмед не поднялся, чтобы проводить ее. Она чуть ли не бегом проскочила арабский квартал и полчаса просидела в автомобиле, прежде чем включить двигатель и отправиться домой.
Автоответчик продолжал подмигивать ей. Она отставила пиво, поднялась и нажала кнопку.
– Привет, Шерон, это Тоби. Будь так добра, приходи сюда как можно скорее. Твой Том в «белом тумане».

52

Барабанить в дверь перестали. Голоса, взывавшие к нему, замолкли. Приперев дверь буфетом, он укрепил баррикаду стульями и столиками с пластиковыми столешницами, так что осаждавшие уже ни за что не могли пробиться в дверь.
Она тихо села у стены рядом с ним. Он не видел, как она вошла. Она подогнула под себя одну из своих стройных ног, и Тому было видно, что под белым полотняным платьем на ней ничего нет. Она была покрыта потом. Белая ткань прилипла к бутонам ее сосков и обрисовывала изгибы бедер. Под подолом платья его взгляду открывалась благоухающая розовая плоть и подбритые рыжие волоски. Это была Келли Макговерн. Келли из его класса.
Губы ее были разочарованно надуты.
– Почему ты не любил меня?
– Келли? Как ты сюда попала?
– Почему ты не позволил мне любить тебя?
– Келли, прости меня, прости.
– Не за что мне тебя прощать. Ведь ничего не было, ничего так и не произошло. Все это случилось лишь в твоем воспаленном воображении. Фантазии школьного учителя. Я хотела этого, но ты не решился. В тот день в кладовой. Сама наша человеческая природа свела нас тогда, но ты лишь поцеловал мою руку и выпроводил меня.
Ее окутывал какой‑то странный зеленоватый свет.
– Иногда я думаю, – сказал Том, – иногда я думаю, что это был даже худший грех – прогнать тебя. Может быть, с того момента вся эта свистопляска и началась.
– А во время этих встреч в парке по воскресеньям? Ты ни разу и пальцем ко мне не притронулся. Ты понимаешь, что ты делал? Ты пригвоздил себя к кресту собственного вожделения. Ты посадил себя на кол своих фантазий. Ты даже сам поверил в них. Тебе непременно надо было наказать себя за то, чего ты не делал.
– Она понимала, что я хочу тебя, и это убило ее.
– Нет, неправда. Ты все это выдумал.
Она коснулась его руки. Его обожгло холодным огнем; запах ее пота пугал его.
– Я старалась рассказать тебе, что случилось, – сказала она. – А ты все время убегал от меня. Я хотела рассказать тебе. Мне надо, чтобы ты знал.
Он пытался заговорить, попросить ее оставить его, уйти, но язык у него присох к нёбу. Слова никак не складывались. Она прислонилась к нему, промокшее от пота платье соскользнуло с плеча, обнажив маленькую грудь. На левой груди была вытатуирована алая кровоточащая роза. Он протянул руку, чтобы прикоснуться к татуировке, но вместо этого в его руке оказалась живая роза. Острый шип уколол его палец, и выступили три крошечные бусинки крови.
Он инстинктивно лизнул эти капельки. Она поцеловала его, ее язык был у него во рту. Он закрыл глаза. Он знал, что она говорила правду. В тот день ничего не произошло. Он выгнал ее, хотя желал ее даже больше самой жизни. Все так и было. Теперь он отдался поцелую.
Когда он открыл глаза, ее облик изменился. Келли больше не было, он целовал Кейти. Он хотел отстраниться, но капельки крови на его языке склеили их губы. Он с силой дернул головой, и кожа на его губах треснула. Вспыхнул неземной свет, приобретавший золотой и фиолетовый оттенки. Кейти еще ближе прильнула к нему.
– Люби меня, Том, – проговорила она сквозь поцелуй. – Люби меня, люби меня!
Роза в его руке увяла, лепестки посыпались на пол. У ее рта был привкус тлена.
Затем вдруг оказалось, что это уже не Кейти, а Шерон, пытающаяся успокоить его:
– Тише, тише… – Их губы разомкнулись. – Успокойся.
– Шерон, это ты? Я уже не знаю, где я и что со мной?
– Тише, тише. Все в порядке.
Но тут вокруг нее появилось сияние, Шерон исчезла, а вместо нее в его объятиях оказалась гигантская голубка. Капельки красной крови с его губ окрасили белые перья на ее груди. Глаза же ее и клюв были осколками полированного черного камня. Но спустя какой‑то миг птица опять превратилась в женщину, сильную, темноволосую и красивую.
От женщины исходил аромат пряностей. Волосы ее ниспадали мерцающим черным каскадом на одно плечо и источали этот аромат. Ее кожа цвета корицы блестела. Ногти на ногах были выкрашены в охристый цвет, а лодыжки охватывали браслеты с миниатюрными колокольчиками. Руки ее были обнажены до локтей, и на каждой был вытатуирован неведомый мифологический зверь. Он знал, что перед ним Мария Магдалина. Не та, что подстерегала его в пыльных закоулках Иерусалима, а юная, ослепительная Магдалина.
– Слушай, – говорила она. – Ты должен меня выслушать.
– Я боюсь. Я не хочу. Я уже давно боюсь тебя.
– А я уже давно пытаюсь объяснить тебе, что произошло. – Она говорила быстрым, горячим шепотом. – Кейти просила меня помочь тебе. Я доверила тебе мой свиток о распятии. У меня были сторонники, поскольку я была его женой, но было и слишком много врагов. Как я, слабая женщина, могла с ними бороться? Меня вычеркнули из списков состава Совета и сослали в Кумран. Ты знаешь, что значит быть вычеркнутым из списков? Я написала эту рукопись, когда работала в Кумране в мастерской, где мы готовили ароматический бальзам. Я понимала, к чему все идет. Я рассказала о том, что мы наизусть помнили все предсказания и сами старались устроить так, чтобы они сбылись; мы даже знали, как с помощью змеиного яда, алоэ и мирры обеспечить его выживание после распятия. Но наш злейший враг, фарисей, женоненавистник догадался о нашем замысле. Он ненавидел нашу любовь. Он приказал переломить голени моему любимому на кресте, чтобы ускорить его смерть и не дать сбыться предсказанию. Наш преследователь, Саул, извратил учение Иисуса, заменив его собственным бредом. Это был Святой Павел, апостол лжи. Мой любимый проповедовал великую идею: источником всех бед и горестей человеческих является сердце человека. Но Кейти просила меня сказать тебе, Том, что чудо все‑таки произошло. После смерти он стал чистым духом, обитающим в собственной церкви. Он притаился, как джинн, и преследует всех лжецов, которые постятся, молятся, судят и рядят от его имени. Он стал смутным припоминанием в самой потаенной глубине сознания христианина, позабывшего, кто он такой. Позабывшего, что он христианин.
Магдалина смахнула большим пальцем слезы с его глаз. Затем она сбросила полотняное платье и встала перед ним на колени. По ее бедрам также вилась татуировка; сказочные существа украшали ее грудь, примостились вокруг пупка. Они представляли семь демонов, изгнанных из нее, жрицы плоти, храмовой проститутки. Она была окружена неестественным сиянием, которое переливалось красным и фиолетовым, золотым и серым цветами. Она неторопливо раздела его, и, покончив с этим, наклонилась к нему, и взяла его член в рот. Затем она обхватила его спину ногами и насадила себя на его твердый, крепкий член, как на ось. Голова его утонула в ее длинных волосах, и он, отдавшись на ее волю, куда‑то поплыл, потеряв ощущение окружающего. Ее блестящее тело вытягивалось и извивалось, как виток напряженной стальной пружины. Она была опытным, искусным и внимательным партнером. Внезапно ее тело издало звук, напоминавший щелчок хлыста, затем щелкнуло снова и снова. Она дышала все чаще, замерла, обхватив его ногами еще сильнее, а рукой сжала его мошонку, пока его сперма не выплеснулась внутрь ее. Длинные ногти стали царапать кожу у него на плечах. Он дернулся назад, дрожа всем телом.
Том был в беспамятстве. Он чувствовал, как его сознание пульсирует, подобно утренней звезде, уменьшается, а затем раскрывается вновь. Когда он пришел в себя, она по‑прежнему прижималась к нему. Волосы ее, намокшие от пота, прилипли к его лицу. Оргазм был позади, но его член все еще не выскользнул из нее. Выпроставшись, он заметил на том следы ее менструальной крови. И пахнуть она стала по‑другому. Он высвободился из ее объятий. Это была не Мария Магдалина. Он раскрыл рот:
– Ты?!
– Я знала, что ты хочешь меня. Знала. Мы сделали это, сделали, – тараторила Кристина, улыбаясь.
– Но как ты сюда попала?
Она показала на открытое окно. Между тем стулья и столы, наваленные у дверей, посыпались на пол. За дверями слышался треск. Вот уже и буфет начал сдвигаться с места.
– Нет уж, – пробормотал Том. – Не дамся!
Он натянул штаны, но возиться с рубашкой и туфлями было некогда. Когда люди ворвались в комнату, он перекинул ногу через подоконник.
Шерон возглавляла группу захвата.
– Том, вернись! – крикнула она.
– Кристина?! – воскликнула Тоби, уставившись на разгоряченную обнаженную девушку, хихикавшую на полу.
– Сделали, сделали! Сде‑сде‑сделали.
– Вернись, Том! Вернись!

53

Когда с минарета донесся призыв к вечерней молитве и бирюзовый свет за окном сменился серым, Ахмед скрутил еще одну сигарету с гашишем, очередную в непрерывной цепи, берущей начало с того момента, когда Шерон оставила его два часа назад. Он раскурил сигарету и затянулся с равнодушным удовлетворением, и тут в дверь его дома громко постучали. Стук повторился трижды. Ахмед знал, что это стучат джинны, и, не обращая внимания, продолжал самозабвенно пыхтеть сигаретой. Однако до сих пор никогда не случалось, чтобы джинны появлялись в этот час, под пение муэдзина, которое по угасающему небу доносилось к нему из мечети. Это был отчаянный шаг. Сам он никогда не покидал дома с наступлением темноты – слишком велик был риск столкнуться лицом к лицу с кем‑нибудь из джиннов, шаставших в этом безумном городе.
Но когда постучали в четвертый раз – сначала нерешительно, потом настойчиво, – Ахмед пошевелился, заморгал и протер глаза. Приняв вертикальное положение, он пошатываясь добрел до окна и выглянул в него.
То ли у него уже начались галлюцинации, то ли на пороге его дома действительно стоял голый по пояс и босой англичанин. Ахмед протер глаза:
– Ты человек или джинн?
– Брось мне ключи.
Просьба не слишком понравилась Ахмеду. Отодвинувшись от окна, он задумался, но потом, махнув на все рукой, выбросил связку ключей в окно. Сверкнув в лучах заходящего солнца, она описала дугу и упала на мостовую. Спустя несколько секунд англичанин отпер дверь и стал подниматься по лестнице.
Взяв у него ключи, Ахмед невольно отступил на шаг. На Томе действительно ничего не было, кроме брюк. Черные и грязные ступни выглядели крайне недостойно. Грудь его была покрыта пылью, спутанные волосы торчали во все стороны, а глаза перескакивали с одного предмета на другой, не в состоянии на чем‑нибудь остановиться.
– Аллах! – произнес Ахмед. – Ты больше похож на джинна, чем сам джинн.
– Поговорить надо. Я хочу поговорить.
– Я заварю чай. А, к черту чай, выпей лучше пива. Подержи‑ка.
Ахмед вручил Тому дымящуюся сигарету, а сам стал рыться в холодильнике. Поглядев на сигарету, Том сделал глубокую затяжку, стараясь удержать дым в легких как можно дольше. Когда Ахмед вынырнул из холодильника, Том протянул ему сигарету.
– Оставь себе, – сказал Ахмед. – Меня уже тошнит от курева. Сядь.
Том сел на подушку, скрестив ноги. Ахмед поморщился при виде грязных ног на ткани, не оскверненной ни единым пятнышком. Его шутка насчет того, что Том похож на джинна, оказалась констатацией факта. Том действительно выглядел так, будто начал превращаться в демона. Ахмед задумался, может ли с человеком произойти подобная трансформация в течение всего одной жизни. Ему не приходилось слышать о таком, но он подозревал, что это возможно.
– Что ты так уставился? – спросил Том.
– Прошу простить мои дурные манеры. Я что‑то очень рассеян в последнее время. Так ты хочешь забрать свиток?
– К чертям собачьим свиток. Мне он не нужен, оставь его себе. Я подарю его тебе, только скажи мне то, что мне надо узнать.
Ахмед понимал, когда спешить не следует.
– А что тебе надо узнать?
Том жадно затянулся сигаретой, опять задержав дым перед тем, как выдохнуть.
– Я хочу узнать, как избавиться от джинний. Ахмед внимательно посмотрел на него:
– Этого никто не знает.
– Но должны же у тебя быть какие‑нибудь предположения. Наверняка ты сам пытался это сделать.
– Успокойся, прошу тебя. Я никогда не пытался избавиться от своей джинний. Она – заслуженное мной наказание. Искупление грехов.
– Ха! Неужели тебе так нравится страдать?
– Разве я одинок в этом?
У Тома был потерянный вид. Поднявшись, он стал бесцельно бродить по комнате. Увидев развернутый на столе свиток, он всмотрелся в спираль непостижимых слов.
– Не советую тебе подходить к этой штуке слишком близко, – заметил Ахмед. – Она так и кишит джиннами.
– Я соврал тебе насчет той девушки, – сказал Том. – Помнишь, когда я тут рассказывал разные истории про себя. Я и пальцем к ней не прикоснулся.
– Я так и подумал.
Том снова сел. Сигарета была докурена до конца. Он в отчаянии повесил голову. Оба молчали. Том откинулся назад, положил голову на пухлые подушки. Он лежал молча в сгущавшихся до черноты сумерках, тишина нарушалась время от времени лишь шагами прохожих по булыжной мостовой.
«Он засыпает, – подумал Ахмед. – Он обессилел. Надо ему помочь». Подобравшись к Тому на четвереньках, он снял с себя ханаанский амулет и осторожно повесил его на шею Тому. Затем, сидя на корточках, он сказал ему шепотом:
– В твоей джиннии обитает бесконечное число других. Она поворачивается к тебе то одной, то другой гранью, представая в разных обличьях. Ты должен выбрать среди них добрую джиннию и попросить ее походатайствовать за тебя. Предложи ей вознаграждение, а затем помолись. Это все, что я могу тебе посоветовать.
Том провалился в глубокий сон, и Ахмед не стал больше тревожить его.

Том остановил машину около церкви. Пассажирское место рядом с ним пустовало. Ураган ярился, как взбешенная ведьма, и чуть не сорвал дверцу, когда Том вылезал из машины. В лицо хлестал дождь. Крытый проход на кладбище скрипел вовсю. Колокольня наклонилась навстречу ветру и, казалось, вот‑вот упадет. Она опять напомнила Тому корабль с пропащими душами, отданный на произвол жестокого океана. Могильные плиты торчали наподобие обломков, выброшенных на берег вслед за потрепанным бурей судном. Огромное тисовое дерево скрипело и трещало, как мачта. Одиночный колокол глухо бил в темноте.
Где Кейти? Он прошел сквозь хлопавшую на ветру калитку на кладбище. Она должна быть там. Она должна быть вместе с ним. По кладбищу носились обломанные сучья и ветки деревьев. Ворону, пытавшуюся устроиться на колокольне, сорвало ветром и унесло куда‑то в черное небо. Он посмотрел на колокольню. В мягком песчанике ее стен были заметны бороздки кладки. К вертикали башни снизу пристроился треугольник – расставленная стремянка. С ее нижней ступеньки свисал молоток. Том поднял голову, заметив какое‑то движение в нише чуть ниже шпиля колокольни. Статуя Магдалины исчезла. На ее месте была Кейти. Ветер рвал ее волосы, платье облепляло фигуру, словно было сшито из тончайшего шелка. Тучи неслись по небу, как клочья черного дыма. Цепляясь пальцами ног за осыпавшийся песчаник ниши, Кейти смотрела вниз, на Тома.
С каждой секундой буря неистовствовала все сильнее. Он понимал, что надо спрятаться от непогоды, но зайти в церковь боялся. Неожиданно двери распахнулись, царапая дубовыми створками по песчанику.
– Спускайся, Кейти! Я не могу войти в церковь без тебя. Я не могу попасть внутрь!
Но тут ветер подхватил алюминиевую стремянку, как соломинку, и швырнул ее куда‑то в темноту двора. Теперь Кейти не могла спуститься, а ветер между тем уже выдувал раствор, которым были скреплены каменные блоки, пыль сыпалась из‑под ног Кейти. Колокольня в любой момент могла рухнуть. Кейти раскинула руки, как птица крылья, и полетела к нему. Он следил за ее падением, глаза его словно магнитом притягивало к ее глазам. И вот она уже приблизилась к нему вплотную, их глазные яблоки соприкасались.
Однако никакого удара он не почувствовал, в самый момент контакта вся сцена вдруг растаяла, и он оказался внутри церкви. Кейти рядом с ним не было.
На стенах по‑прежнему виднелись намалеванные спирали, состоявшие из слова «ЛЖЕЦ». Прихожане у алтаря, выстроившись цепочкой и шаркая подошвами, один за другим спускались в подземный склеп по ступеням с выбитыми и выкрашенными черной краской буквами иврита. Среди них был и Давид Фельдберг, улыбнувшийся Тому, но Кейти по‑прежнему не было видно. А командовал парадом не кто иной, как беглый священник Майкл Энтони. Он сделал Тому знак следовать за всеми.
– Я не могу идти туда! Я должен дождаться утра!
Это, казалось, встревожило Майкла Энтони. Прихожане остановились и стали раздраженно оборачиваться на человека, нарушившего церемонию.
И тут Том заметил произошедшее в церкви изменение. На всех изображениях Иисуса Христа – вырезанных в камне, написанных красками на холсте или на стекле витражей – образ Иисуса был заменен образом обнаженной и притягательной окровавленной женщины, распятой на кресте. Место Иисуса заняла Мария Магдалина. Изображения были выполнены в ее тонах – алом, пурпурном, сером и золотом.
– Походатайствуйте за меня! – попросил Том. – Скажите ей, что я знаю о том, что случилось. Я знаю все.
Майкл Энтони нахмурился и, похоже, не понимал, о чем Том толкует.
– Вы должны походатайствовать за меня, – настаивал Том. – Помолитесь за меня и попросите, чтобы она оставила меня в покое. Скажите ей, что я расскажу всем содержание ее свитка. Скажите ей, я сделаю это для нее. И передайте ей вот это.
Раскрыв рот, Том засунул пальцы глубоко в горло, и его сразу вырвало. На ладони у него барахталась живая жужжащая пчела. Прикрыв ее другой рукой, Том протянул пчелу Майклу Энтони.
Тот взял насекомое и кивнул, словно теперь до него дошло, что имел в виду Том. Он стал поглаживать пчелу указательным пальцем, пятясь к своим прихожанам, возобновившим спуск по винтовой лестнице.
Пчела в руках священника издавала жужжание с равномерными промежутками. Том помолился, поблагодарив Марию Магдалину, и вышел из церкви навстречу бушевавшей снаружи буре.

Его разбудили прерывистые телефонные звонки. Он поднял голову. Ахмед разговаривал по телефону в спальне – вроде бы с Шерон.
– Да, он здесь, – говорил араб приглушенным голосом. – Нет, он спит, он очень устал. Нет‑нет, он никуда не уйдет.
Том поднялся с подушек и растер лицо руками, чтобы скорее собраться с мыслями. На спинке стула висела шелковая рубашка. Он натянул ее на себя, а в прихожей нашел пару кроссовок Ахмеда. Он тихо вышел из квартиры, пока Ахмед уверял Шерон, что не выпустит Тома из дома.

54

Том уставился на свое изображение в зеркале цирюльни, наблюдая за тем, как его волосы падают на пол. Ножницы араба жужжали у него в ушах, ползая, как казалось Тому, по самому черепу. Цирюльник оперировал ножницами с показной лихостью, безостановочно щелкая ими как на голове Тома, так и в воздухе. Инструмент порхал подобно какой‑то странной птице, которая никак не могла усесться ему на голову.
Когда стричь было уже нечего, цирюльник перешел на бритву, оставляя на черепе Тома аккуратные дорожки.
Кейти стояла рядом с Томом, легко положив руку ему на плечо и следя за процедурой бритья в зеркало. Волосы ее были заплетены, глаза темно‑серого цвета напоминали о море.
– Прости, – сказала она. – Прости, что я заставила тебя это сделать. Мне надо было пробиться к тебе, и пришлось действовать через других. Я не могла найти тебя иначе. Ты отгородился от меня. Как и от Шерон.
– Что ты хочешь? – спросил Том.
– Цены вывешены перед вами на стене, – ответил цирюльник, не отрываясь от работы.
– Я хочу твоей любви.
– Зачем?
– Затем, чтобы все было без обмана, – ответил цирюльник. Он взял ремень и начал править бритву, чтобы придать голове Тома окончательный блеск.
– Просто я не могу не любить тебя и всегда буду любить.
– Ты хочешь, чтобы я тебе доверился?
– Если вы не доверяете своему цирюльнику, – отозвался араб, – кому тогда вообще можно доверять?
– Ты можешь мне доверять, – сказала Кейти.
– И как это будет выглядеть?
– Это будет выглядеть хорошо, – сказал цирюльник.
– Это будет выглядеть хорошо, – сказала Кейти.

Проходя мимо цирюльни, Тоби через окно заметила бритого человека, расплачивавшегося с цирюльником. Человек показался ей смутно знакомым, но она не стала задерживаться, озабоченная тем, чтобы поскорее найти Тома. Она чувствовала себя не слишком уверенно в арабском квартале поздним вечером, но договорилась встретиться с Шерон в квартире Ахмеда.
Когда Том забаррикадировался в одной из комнат реабилитационного центра, Тоби позвонила Шерон, чтобы пойти на штурм баррикады вместе с ней. Когда им наконец удалось прорваться в комнату, они нашли там обнаженную Кристину на полу и распахнутое окно. Шерон сразу вернулась домой, надеясь, что Том тоже придет туда. Но он все не появлялся, и тогда она позвонила Ахмеду. Велев ему задержать Тома, она связалась с Тоби и попросила ее тоже прийти к Ахмеду.
Тоби не могла себе простить, что не предусмотрела реакцию Тома. Она всегда тщательно продумывала свою стратегию – насколько сильное давление можно оказать на данного клиента, выдержит ли он, если раскрыть ему всю правду. Очевидно, мужчины и женщины различаются и в этом отношении, решила она. Перед этим нечто подобное произошло с Ахмедом, который впал в такое неистовство, что Тоби поклялась не принимать больше в центре мужчин.
Женщина на месте Тома в данной ситуации сломалась бы, расплакалась и стала искать поддержки у окружающих женщин. Том же обратился в бегство. Тоби открыла в химическом составе мужской сексуальности некий взрывоопасный элемент, который, почувствовав угрозу, немедленно реагировал, опрокидывая ее стратегию, как бы тщательно она ни была продумана. К тому же оказалось, что мужчины, вопреки распространенному мнению, гораздо крепче женщин цепляются за самообман. И уж никак не могла она предвидеть, какую роль сыграет в этой кризисной ситуации Кристина.
Внезапно она остановилась и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, вернулась к цирюльне. Обритый человек как раз выходил из дверей.
– Том, – сказала Тоби ровным тоном, – мы беспокоимся за вас.
Том застыл на месте. Он посмотрел в сторону, и казалось, что он к чему‑то прислушивается, ожидает какой‑то подсказки. Затем он перевел взгляд на Тоби. Вместо глаз на его лице зияли две черные дыры зрачков.
– Привет, Тоби. Вам не о чем беспокоиться.
Тоби, поколебавшись, спросила:
– Том, вы не проводите меня? Я чувствую себя не вполне уверенно в этом квартале так поздно.
– А куда вы идете?
– Я хотела зайти к Ахмеду. Так вы проводите меня?
Помолчав, Том ответил:
– Нет, я не могу, Тоби. Мне надо быть в другом месте.
– Где? В каком месте вы должны быть, Том?
На этот раз пауза затянулась. Это был знакомый Тоби симптом, не предвещавший ничего хорошего.
– В Меа‑Шеарим.
– В Меа‑Шеарим? Почему вы хотите пойти туда? Вам нечего делать в Меа‑Шеарим.
Пауза.
– Мне надо свести счеты кое с кем.
– Какие счеты? Что это значит, Том?
– Один человек в Меа‑Шеарим бросал камни в Шерон. Мы не можем оставить это просто так, Тоби. Мы не можем допустить, чтобы это повторилось.
– Том, лапушка, пойдемте лучше со мной к Ахмеду. Там тихо и спокойно, там Шерон. Берите меня под руку и пойдемте.
Но Том попятился и бросился бежать, крикнув ей:
– Я не могу, Тоби. Мне надо свести счеты. Увидимся позже.
Он растворился в темноте переулка. Бежать за ним было бесполезно, так что Тоби, ускорив шаги, направилась к Ахмеду, где ее ждала Шерон.
– Он ушел в Меа‑Шеарим. Ахмед, здравствуйте. Давненько мы не видались, – сказала Тоби.
– В Меа‑Шеарим? Ну что ты так уставился на нее, Ахмед? Тоже мне, гостеприимный хозяин называется.
Но Ахмед не мог отвести взгляд от Тоби.
– Прошу прощения, ужасная старуха. Садись, садись. Ты должна меня простить – не каждый день ко мне в гости является самая ужасная женщина во всем свете. Могу я что‑нибудь предложить тебе?
– На это нет времени, Ахмед. Я только что столкнулась на улице с Томом. Он обрил голову и выглядит просто угрожающе. Надо как можно быстрее уговорить его пойти с нами домой.
– Да, ты права, – сказал Ахмед. – Он был здесь недавно. Украл мою рубашку и кроссовки. И все время, пока он был здесь, он прислушивался к тому, что говорила ему его джинния. Ну что вы обе так смотрите на меня? Говорю вам, его джинния все время нашептывала что‑то ему на ухо. И он теперь не желает слушать никого, кроме нее.
– Ты говоришь, он направился к хасидам. Что ему там надо? – спросила Шерон.
– Он сказал, что ему надо свести счеты с человеком, который бросил в тебя камень.
– Да, правда. Один из хасидов бросил в меня камень, когда я забрела туда как‑то на днях. Должно быть, я рассказала ему об этом.
– Эти хасиды сотрут его в порошок, если он начнет бесчинствовать в еврейском квартале, – сказал Ахмед.
– Надо идти, – сказала Шерон. – Ахмед, ты пойдешь с нами?
– Ты сошла с ума? Я – палестинец. Как я пойду в Меа‑Шеарим? Брось эти шутки.
– Ты будешь не один, а с нами.
– Это еще хуже. И к тому же ночь уже наступила. Я никогда не выхожу из дома после того, как стемнеет.
– Ты нам нужен, – сказала Тоби. – Его необходимо найти.
– Я ничем не обязан этому англичанину. Он украл мою рубашку. Он украл мои кроссовки. – Ахмед посмотрел на Шерон. – Чего только он не украл у меня! Я не могу. Поверьте, если бы я мог пойти с вами, я пошел бы. Но уже ночь. Это страшный риск для меня. Моя джинния уже поджидает меня где‑то там.
– Ахмед, я прошу тебя, – сказала Шерон. – Я нуждаюсь в твоей помощи.
– Но уже ночь! – причитал Ахмед. – Уже ночь!
– De profundis, – сказала Кейти, которая шла рядом с Томом, положив правую руку на его левое плечо. – Из глубин. Я рассказала тебе все. Тебе известно содержание свитка Марии. Теперь ты знаешь, как все произошло. Ты знаешь, как Лжец перехитрил нас. И знаешь, кто этот Лжец.
Она вела его по лабиринту переулков арабского квартала. Позади был Золотой купол на скале, впереди высились кресты церквей, словно окутанные черной тенью. Навстречу им попадались прохожие, которые проплывали мимо, как бестелесные тени, тихие, как пыль. Выйдя на более оживленные улицы, они почувствовали, что в воздухе нагнетается напряжение, душная атмосфера веет какой‑то кислятиной. Вокруг было необычайно много молодых людей, горячо обсуждавших что‑то приглушенными голосами. Они обошли стороной двух солдат‑новобранцев, державшихся с нервной настороженностью. Что‑то случилось или должно было случиться.
– Что происходит? – спросил он.
– Скоро будет перестрелка, – ответила она. – Пошли.
Когда они достигли городской стены возле Соломоновых каменоломен, Кейти сжала его плечо. Они остановились. Она указала на силуэт патрульного на стене. Солдат стоял к ним спиной. Затем он неторопливо двинулся по стене, держа в руке автомат, и Том заметил болтавшийся сзади хвост.
Этого просто не могло быть, а между тем Том явственно видел блестящий черный дьявольский хвост, изгибавшийся и болтавшийся взад и вперед. На Тома волной нахлынула слабость, все внутренности словно судорогой свело.
– Тсс‑с‑с‑с… – Кейти обхватила его лицо прохладными руками. Он почувствовал, как ее глаза, вмещающие целый океан, притягивают к себе его взгляд и держат его под контролем. – Ты впервые воочию видишь джинна.
На лбу Тома выступил холодный пот. Он опять посмотрел на солдата. Тот, по‑видимому, инстинктивно почувствовал его взгляд и начал медленно поворачиваться к ним, пряча лицо в тени. Но вот дьявольский хвост дернулся, и лицо стало выступать из тени.
– Скорее! – Кейти потащила его в один из переулков. – Нельзя показывать ему, что ты разгадал его секрет, ни в коем случае. Понимаешь?
Но Том дрожал всем телом, ощущение физической близости джинна приводило его в ужас. Пошатнувшись, он ухватился за стену, и его вырвало. Кейти уперлась рукой ему в спину и затолкала его в переулок. По нему они вышли к Дамасским воротам.
Оказавшись за пределами Старого города, Том почувствовал облегчение. Воздух здесь казался более легким, более приятным. У Дамасских ворот толпились люди, улица была забита транспортом. Положив руку Тому на плечо, Кейти легко подтолкнула его к арабской автобусной станции. Заметив на стене еще двух солдат, он остановился.
– Солдаты, – сказал он.
– Это не обязательно джинны. Джинны могут принимать облик и обычных людей, а не только солдат. Ты и сам знаешь это.
– Да, знаю.
Она провела его на бензозаправочную станцию, где он купил канистру и наполнил ее тремя литрами бензина. Кроме того, он купил две бутылки оранжада. Не доходя до автобусной станции, он остановился, чтобы попить. Тома лихорадило, он сильно вспотел. Выпив полбутылки, он вылил весь остальной оранжад в сточный желоб. Затем перелил бензин в бутылки из‑под оранжада, а остатки выбросил вместе с канистрой.
Они пошли обратно, к Дамасским воротам.
– Лжец ненавидел всех женщин, – сказала Кейти. – Он видел в нас источник похоти. А Иисуса он ненавидел за то, что тот любил женщин. Когда Иисус изгнал семерых демонов из Марии Магдалины, он перевел ее из ханаанского храма в свой собственный. Он хотел, чтобы женщины служили священниками, как и мужчины, и были им равны. А Лжец не мог этого вынести. Он и свою собственную плоть презирал. Он презирал все человеческие слабости. После распятия Иисуса он воспользовался ситуацией, узурпировал Церковь и перенес ее центр на Запад. Марию из веры изгнали. Это было равноценно тому, как если бы у веры вырвали язык. И это не Лжец изменился по пути в Дамаск, а Церковь подверглась изменению по воле Лжеца.
– Мы разве идем не в Меа‑Шеарим?
– Нет, я просто хотела выиграть время. А теперь мы пришли.
Они остановились на углу улицы, называвшейся Дерек Шекхем, прямо против Дамасских ворот. Перед ними были двери знаменитой церкви Святого Павла.
– Храм Лжеца Павла, ненавидевшего женщин, презиравшего плоть, проклинавшего земную любовь. Лжепророка и апостола лжи, врага и гонителя всякой женственности, всего женского. Джинна, Лжеца из Лжецов.
Том смотрел на фасад церкви Святого Павла. Темнота окутывала ее с двух сторон наподобие черных крыльев. Он поднялся по ступенькам и вошел внутрь.

Шерон, Тоби и Ахмед молча пробирались по городским улицам. Женщины взяли под руки араба, который трясся от страха. Они проходили мимо групп возбужденных молодых людей, замолкавших при их приближении и провожавших их враждебными взглядами.
– Интересно, о чем они говорят? – спросила Тоби. – В городе что‑нибудь происходит?
– Интифада, – откликнулся Ахмед. – Все время что‑нибудь происходит.
– Но ведь как раз ведутся мирные переговоры…
– Не все поддерживают Арафата. ХАМАС, как ты знаешь, хочет сорвать переговоры.
Воздух был пропитан ощущением надвигающегося мятежа. Тень насилия опережала само насилие. Стены зданий источали страх. По сточным канавам плыли зловещие слухи.
– Аллах, неужели вы этого не чувствуете? Давайте скорее выбираться из Старого города! – умолял их Ахмед. – Тут полным‑полно джиннов. Они слетелись в ожидании свежих трупов.
У Дамасских ворот араб поднял взгляд на стену и, задрожав, встал как вкопанный. Но он не сказал женщинам, что там увидел. Они уже решили, что им ни за что не удастся провести его через ворота.
Воинское подразделение промаршировало через ворота в город, заставив расступиться в стороны молодых людей, толпившихся под аркой. Поднявшаяся суматоха и протестующие крики, казалось, разрушили чары, опутавшие Ахмеда, и Тоби с Шерон удалось‑таки пропихнуть его в ворота.
От ворот было всего несколько минут ходьбы до еврейского квартала Меа‑Шеарим. У церкви Святого Павла они повернули. Шерон краем глаза заметила лысого человека, который входил в церковь, прижимая что‑то к груди.
– Давайте поспешим, – сказала Тоби.
– Почему я это делаю? – стенал Ахмед. – Ну почему?
– Потому что ты любишь Шерон, – отвечала Тоби.
– Ты худшая из всех женщин, которых я когда‑либо встречал, – сказал Ахмед.
У входа в квартал Шерон задержалась у плаката «ДОЧЕРИ ИЕРУСАЛИМА! ВСЕГДА ОДЕВАЙТЕСЬ СКРОМНО».
– Вот черт. Посмотрите, что на мне.
На ней были шорты, кончавшиеся значительно выше колен и открывавшие порядочный кусок загорелых бедер, и блузка без рукавов. Она посмотрела с надеждой на спутников, но им нечего было предложить ей. Зато Тоби была одета в широкие брюки и кофточку.
– Что может быть хуже, чем ходить здесь с палестинским лицом? – сказал Ахмед.
– Ну, например, ходить так гордо и надменно, как дочери Иерусалима, – ответила Шерон.
– Что‑что?
– Не важно. Пошли, у нас нет времени, чтобы застревать тут из‑за этого.
Пройдя под аркой, они вступили на территорию квартала с таким чувством, словно перед ними был дантовский ад. Они были здесь, разумеется, белыми воронами, но старались держаться с уверенностью, которой вовсе не чувствовали. Проходившие мимо хасиды с бородами, в шляпах бросали на них косые взгляды, однако вслух своих чувств не выражали. Из дверей маленького магазина вышел старик с пакетом красных яблок. Увидев Шерон, он уронил пакет, яблоки высыпались на мостовую. Это был чисто театральный жест, разыгранный в знак протеста.
– У меня здесь неподалеку живут знакомые, – сказала Тоби. – Я зайду к ним, они могут нам помочь.
– Возвращайся скорее, – отозвалась Шерон. – Без тебя мне будет совсем худо.
Тоби нырнула в один из переулков, а Шерон с Ахмедом стали медленно прогуливаться по освещенной улице. В дверях одного из домов стоял согбенный пожилой хасид с длинной белой бородой, следивший за ними ястребиным взором. Когда они поравнялись с ним, он неожиданно завопил:
– Это не Нью‑Йорк! Это Йерушалаим!
– Держись ближе ко мне, – сказала Шерон.
– Сама держись ближе.
– Может, нам взяться за руки?
– Йерушалаим!
– Думаю, это плохая идея.
Поспешив отойти подальше от кричавшего им вслед старика, они повернули за угол, но сразу поняли, что этого не стоило делать. В нескольких ярдах от них сгрудилась под фонарем кучка молодых хасидов. Продолжив свой путь, они приблизились бы к парням вплотную, повернув назад, проявили бы трусость. Они пошли вперед.
Молодые люди разом повернули к ним головы. Пейсы их трепетали от негодования, в очках сверкали отблески уличных фонарей.
– Что‑то много дерьма стало у нас на улицах, – бросил один из них.
Шерон проскрипела в ответ какую‑то фразу на иврите – Ахмед не успел понять, что именно. Парни на миг затихли. Но когда они проходили мимо, один из парней плюнул ей под ноги и процедил:
– Шлюха.
– Не обращай внимания, – прошептал Ахмед. – О Том, где тебя носит?
Оставив позади молодых хасидов, они стали искать путь к выходу из квартала, но забрели вместо этого в тупик. Следующий переулок завел их еще дальше в глубину квартала. Они проходили мимо магазинов и враждебных групп мужчин в черном, сгрудившихся наподобие вороньих стай под тусклыми уличными фонарями. Им казалось, что в глубине пышных бород хасиды хищно щелкают зубами.
– Выведи же нас отсюда, – взмолился Ахмед.
– Я стараюсь, я стараюсь.
Они вышли на площадь. На одной из стен краской был нанесен лозунг из букв в фут высотой: «ИУДАИЗМ И СИОНИЗМ – ДВА ПРЯМО ПРОТИВОПОЛОЖНЫХ ПОНЯТИЯ».
Шерон остановилась, думая, куда им идти.
– Дальше нам ничего не светит. Придется возвращаться тем же путем, каким пришли.
– Вряд ли у нас это получится, – сказал Ахмед.
Проследив за его взглядом, Шерон увидела, что за ними идет группа хасидов. Они молчали, но в своих длинных черных сюртуках и широкополых шляпах имели удивительно угрожающий вид. Все до одного носили очки, как будто это тоже была непременная часть ортодоксальной униформы. Глаза, увеличенные линзами очков, были возбуждены. Вход в другой переулок был заблокирован толпой зрителей аналогичного вида.
– Пора вступать в переговоры, – сказал Ахмед.
Кто‑то выкрикнул на иврите слово «шлюха». Еще одно оскорбление, употреблявшееся по отношению к палестинцам, прозвучало в адрес Ахмеда. Затем неизвестно откуда была брошена горсть мелких камешков, застучавших по стене над их головами. Трудно было сказать, кто их бросал, – все мужчины стояли совершенно неподвижно. Но вот Шерон заметила руку, поднятую в заднем ряду, и тут же камень ударил ее по ноге. Удар был сильным и очень чувствительным. Она пошатнулась. Еще один камень просвистел в воздухе у самого лица Ахмеда.
И вот уже камни и осколки кирпичей посыпались на них дождем. Один из них поцарапал кожу на щеке Шерон. Камни стучали по стене позади них. Подняв руки, чтобы защитить голову, она увидела, что Ахмед упал на колени и, согнувшись, пытается защититься от града камней. Однако в следующий момент он вскочил, презрев опасность, и загородил Шерон своим телом.
Они упали вместе.
Но тут град камней прекратился так же внезапно, как и начался. Они услышали крики – сначала на иврите, затем на английском. Сквозь растопыренные пальцы Шерон увидела, что к ним твердыми шагами приближается высокий молодой хасид. Он что‑то гневно выкрикивал, и Шерон решила, что он собирается ввязаться в драку. Однако хасид, дойдя до них, повернулся лицом к их преследователям. Шляпа свалилась с его головы в пыль. У него была густая черная борода, а на голове волосы сильно поредели, сквозь них просвечивала лысина. Лицо его покраснело от возбуждения, завитые спиралью пейсы тряслись от гнева. Он распростер руки, закрывая ими Шерон и Ахмеда, припавших к стене позади него.
– Трусы! – крикнул он своим единоверцам. – Трусы! Что вы делаете? Бросайте тогда уж камни и в меня! Найдется ли среди вас настолько безгрешный, чтобы чувствовать себя вправе швырнуть в меня камень? Хотя бы один?
Ответа не последовало, все стояли молча. Их защитник, задрав голову, издал почти нечеловеческий вопль. Затем он обернулся и сердито посмотрел на Ахмеда и Шерон. На лбу его блестел пот, глаза сверкали, как кипящая смола. Он снова повернулся к толпе:
– Неужели среди вас нет ни одного, кого Бог создал абсолютно безгрешным и дал ему право побивать других камнями? Если такой найдется, пусть бросит камень в меня! – Увидев валявшийся прут, он схватил его и остервенело начертил что‑то в пыли. – Идите домой! Разойдитесь по домам и дайте пройти этим людям!
Никто не тронулся с места. Тогда разъяренный хасид ринулся к группе зрителей, и те начали расходиться. После этого он переключился на преследователей, предлагая им наброситься на него, и те тоже стали один за другим отступать.
Тут появилась Тоби и кинулась к Шерон, помогая ей подняться на ноги. Их спаситель был ее другом. У Шерон было разбито лицо и рука. Ахмед тоже не остался без ран. Молодой хасид пересек площадь, чтобы поднять свою шляпу, затем вернулся к ним.
– Не приводите их больше сюда, Тоби.
– Это я виновата, я привела их, – сказала Шерон.
– Вы еврейка, – сказал хасид. – Вы должны понимать, что эти люди как дети. Вы спровоцировали в них худшие чувства. Я сожалею об их поведении. Но не приходите больше сюда.
Он проводил их до выхода из квартала. Тоби быстро сказала ему что‑то на иврите.
– Уведите их, – ответил он, снимая очки и отирая лоб белым платком. – Уведите их.

Том вошел в полумрак церкви и закрыл за собой дверь. В просторном помещении горело множество свечей. Прихожане опускали свои пожертвования в кружки и произносили быстрым шепотом молитвы. «Лживые молитвы, – подумал Том. – Каждая из свечей лжет».
Одинокий прихожанин молился, преклонив колени на скамеечке у алтарного ограждения. Голова его покоилась на сложенных руках. Том прошел к рядам скамей. Шаги его отдавались эхом под сводами церкви. Он сел на одну из дальних скамей за спиной у молившегося, ожидая, когда тот уйдет, и прижимая к груди бутылки с бензином.
Лживые свечи горели медленно. Время от времени пламя их колебалось на сквозняке. Том подумал о Кейти, терпеливо ожидавшей его на улице. Она не говорила ему, что он должен сделать. Он и сам знал.
Мария Магдалина раскрыла им глаза. Святая Магдалина, джинния, ангел, демон, олицетворение свободы и любви. Над алтарем висел крест, на котором было изображено тело распятого Христа. Но предал его не Иуда, а Павел. «Не следует забывать, – подумал Том, сложив руки в притворной молитве, – что религиозная истина зависит от того, какая из исторических версий победила». Версия Марии была вычеркнута. Ее изгнали, потому что она отказалась признать Христа в человеке, который появился перед ней в саду у могилы. Потому что она знала, что явление Мессии было запланированным театральным действом и что Павел, апостол лжи, опрокинул их планы.
«Перестаньте распинать самого себя, Том, – сказала Тоби. – Перестаньте распинать самого себя».
Он может все исправить. Разрушить святилище врага. Ради Кейти. Святилище узурпатора, лжеца. Мария Магдалина была истиной. Павел был ложью.
Человек, молившийся перед алтарем, похоже, не собирался уходить. Посмотрев на фигуру, склонившуюся в молитве, Том вдруг почувствовал, что с ней что‑то не в порядке. Что‑то в позе человека встревожило его. Внутри его возникло неприятное чувство, в желудке стала нарастать какая‑то тяжесть, как свинцовый шар. Неприятное чувство усиливалось.
Дверь церкви сзади открылась, впустив струю воздуха и вызвав минутное истерическое трепыханье желтых мотыльков пламени над свечами. Кто‑то вошел в церковь и сел на скамью позади него. Том обернулся, и тут вся ситуация коренным образом изменилась.
Он не сидел больше на скамье в одном из задних рядов. Он стоял на коленях у ограждения алтаря точно в такой же позе, в какой был молившийся перед этим прихожанин. А на его прежнем месте теперь сидел тот, кто только что вошел в церковь.
В согнутом положении, с бутылками, прижатыми к груди, Том не мог разглядеть лицо этого человека. Он перевел взгляд на алтарь и увидел, что вся церковь начинает источать влагу. Из каменных стен сочилась вода, вода капала с деревянных скамеек. Напрестольная пелена, статуи святых, позолоченный крест – все это плакало клейкими едкими слезами. Свинцовый шар у него в желудке раздувался. Он протер глаза ладонью.
И опять вдруг все изменилось. Опять Том оказался на задней скамье и глядел на молившегося у алтаря прихожанина. Он поднялся и стал медленно приближаться к согнутой фигуре в сером плаще. Когда он оказался у него за спиной, рот его наполнился металлическим вкусом. В ушах звенело. Голова на миг закружилась, и он пошатнулся.
Под скамеечкой, на которой молился прихожанин, Том разглядел что‑то жирное, свернувшееся кольцом и отсвечивавшее маслянистым блеском. Оно тускло мерцало в тени и лениво шевелилось, как свернувшаяся змея.
Том сделал шаг назад. Эта штука опять шевельнулась, развернулась во всю длину и свернулась снова. Теперь Том видел, что это вовсе не змея. Перегибаясь через спинку скамьи, эта непонятная вещь тянулась к телу молящегося и смыкалась с ним у нижнего конца позвоночника. Это был хвост.
– Джинн! – прошептал он.
Борясь с ужасом, волной поднимавшимся в его пищеводе, он услышал какой‑то шум позади. Бросив взгляд через плечо, он увидел, как еще одна фигура в серой одежде поднимается с той скамьи, на которой он только что сидел. А хвостатое существо, находившееся рядом с ним, исчезло.
Они опять поменялись местами. Фигура приближалась к нему, ее явственно различимый черный хвост шелестел, проползая по ковру в проходе. Демон прижимал что‑то к груди. Это были две пластиковые бутылки, наполненные грязно‑желтой жидкостью.
Тварь была все ближе к Тому и убыстряла шаг. Том попятился, и еще раз все поменялось: он отступал от алтаря, а оттуда на него наступал джинн. Их взаимное положение стало меняться постоянно. Не успевало сознание Тома зафиксировать одно из них, как джинн догонял его уже с противоположной стороны, пока Том не оказался между двумя джиннами, приближавшимися одновременно с двух сторон.
Джинн был уже так близко, что Том смог разглядеть его лицо. Это было его собственное лицо. И тут эта тварь набросилась на него.
Но в самый момент их соприкосновения все звуки затихли. Свечи перестали гореть, хотя никто их не тушил. Вместо пламени над ними появились огоньки, напоминавшие маленькие белые цветы, которые быстро распускались и разгорались, и вот отдельные белые цветы‑фонарики слились в единую стену ослепительного света. За этой стеной послышался чей‑то далекий крик, постепенно возраставший по тону до сверхъестественной высоты. Под действием этого крика в стене света стали появляться трещины, которые быстро расширялись. Стена рушилась, и в образовавшуюся брешь пролилось время, так что над каждой из свечей вновь загорелось обычное пламя. Том внезапно понял, что крик исходит из его собственного горла. Он уронил бутылки с бензином, они покатились по полу. Налетев на железный подсвечник с дюжиной горящих свечей, он опрокинул его, и тот упал прямо на бутылки.
Том, шатаясь и задыхаясь, выбрался из церкви. Поблизости никого не было. Кейти ушла.
– Это была ты, Кейти, – бросил Том в сгущавшуюся темноту. – Это с самого начала была ты.
Со стороны Дамасских ворот донесся нарастающий шум. Раздались выстрелы. Из открытых дверей церкви потянуло дымом. Том скатился по ступеням и с трудом поднялся на ноги. Поблизости не было ни души. Никто не видел, что церковь горит. Том побежал к Дамасским воротам.

Когда Шерон, Ахмед и Тоби, пройдя по улице Ха‑Невиим, достигли Дамасских ворот, крики протестующих стремительно нарастали. Небольшой отряд солдат оттеснил демонстрантов к арке Крестоносцев. Толпа была вынуждена отступить по узкой бетонной перемычке, пересекавшей высохший ров. Между тем с улицы к стенам Старого города прибывало все больше и больше арабов. Покрытые потом лица демонстрантов освещались цепями китайских фонариков, свисавших со стен. Подходившие со стороны города напирали на Ахмеда, Тоби и Шерон, заставляя их двигаться в сторону арки.
– Это плохо, – резюмировал Ахмед. – Очень плохо.
– Что‑то горит, – сказала Тоби, указав на клубы дыма, тянувшиеся со стороны церкви Святого Павла. – Они подожгли церковь.
Они услышали, как в толпе говорят о том, что во время демонстрации сторонников ХАМАСа в Восточном Иерусалиме был убит солдат. В ответ солдаты стали стрелять в демонстрантов и убили молодую девушку. Подогретая слухами толпа у Дамасских ворот начала теснить цепочку израильских новобранцев, выстроившихся перед воротами.
– Пора уходить отсюда, – сказала Тоби.
– Смотрите! – ликующе воскликнула Шерон, указывая на фигуру, прижатую толпой к стене под аркой Крестоносцев. – Это твоя рубашка, Ахмед?
Ахмед в смятении лишь кивнул. Это и вправду был Том, в его рубашке и обритый наголо.
– Надо вытащить его из толпы, – сказала Шерон.
Но добраться до Тома было невозможно. В толпе заговорили о том, что евреи подожгли церковь Святого Павла, чтобы обвинить в этом арабов, а христиане в отместку отправились жечь мечеть. Ахмеда охватила паника.
– Я не могу здесь оставаться, – говорил он свистящим шепотом. – Посмотрите на этих людей. Каждый пятый из них – джинн!
Тоби взяла его за руку:
– Держись ближе ко мне.
– Я боюсь этой ночи.
– Я тоже, – ответила Тоби. – Я тоже.
Цепь солдат неожиданно распалась, и толпа, прорвавшая ее, радостно взревела и рванулась вперед. Некоторые под ее натиском попадали на колени. Два человека спрыгнули в ров, чтобы не быть раздавленными. Люди, находившиеся рядом с упавшими, стремясь помочь им, отпихивали окружающих. Все больше арабов подходило к воротам, в толпе становилось все более тесно и жарко, напряжение росло. Атмосфера зарождающегося насилия сгустилась над толпой, как дым от горящей автомобильной покрышки. Сверху донесся топот ботинок – новый отряд солдат занял позицию на стене и припал к бойницам, нацелив дула пулеметов на толпу.
Шерон ухватилась за Тоби, по‑прежнему державшую за руку Ахмеда, и потянула ее за собой:
– Давайте выбираться.
Они прошли вместе с людским потоком через ворота. Первая цепь солдат отступила к находившемуся за воротами арабскому рынку, но демонстранты последовали за ней, потрясая кулаками, улюлюкая, распевая, выкрикивая лозунги вперемежку с именем Аллаха. Шерон, Ахмед и Тоби оказались на небольшой площади Старого города.
– Бог велик! – крикнул в лицо Тоби молодой араб.
– Не в такие дни, как этот! – крикнула Тоби в ответ.
Ахмед только хватался за голову.
– Вон он! – воскликнула Шерон, увидев, как Тома выпихнули в переулок, ведущий в сторону от рынка. – Он выбрался из толпы. Пошли!
Но в это время со стороны ворот Ирода на них стал надвигаться отряд солдат, кричавших людям, чтобы они отступили. Троица прижалась к стене, в то время как солдаты стали оттеснять толпу назад, под арку Дамасских ворот. Шерон бросилась к тому месту, где она видела Тома. Тоби и Ахмед последовали за ней.

Том был напуган. Он смешался с толпой у Дамасских ворот, чтобы спрятаться и оказаться подальше от горящей церкви. Толпа, с криками и песнями прорвавшаяся сквозь кордон солдат в Старый город, увлекла его за собой. Вглядываясь в окружавшие его разгоряченные, ожесточившиеся лица, он видел, что каждый пятый – это замаскированный джинн, подталкивающий людей к насилию и возбужденно размахивающий блестящим черно‑серым хвостом. Джинны, как он выяснил, могли по желанию выпускать хвосты и снова прятать их, когда кто‑нибудь обращал на них, подобно Тому, слишком пристальное внимание.
– Кейти, где ты? Помоги мне! Кейти! Келли! Мария! Шерон!
Он был в полной растерянности и спрашивал себя, что он делает в этой возбужденной толпе, несущей его, словно речной поток утлую щепку. Он помнил, как заходил в церковь с бутылками бензина, но затем в памяти его был провал, и он знал только, что побежал к Дамасским воротам, чтобы спастись, вернуться к Шерон. Она поможет ему.
Солдаты оттеснили часть толпы вместе с ним в переулок. Неожиданно люди сорвались с места и побежали. Чтобы увернуться от них, он бросился в узкий боковой тупичок.
Тупичок оказался знакомым, он здесь уже бывал. Его охватил внезапный холод. Он почувствовал застоявшийся пряный аромат, складывавшийся из запахов опала, мускуса и жасмина. Именно здесь в день своего прибытия в Иерусалим он впервые встретил Марию Магдалину и здесь же нашел обгоревшую карту. Он чувствовал ее присутствие у себя за спиной и понимал, что она ждет, чтобы он обернулся. Но он боялся увидеть не молодую Магдалину, а пораженную проказой старуху с лицом, безжизненным, как воды Мертвого моря.
Он все‑таки обернулся, но не увидел ни женщины, ни джиннии – никого и ничего. Женщина не появилась. И он интуитивно понял, что джинния изгнана из него и что эта женщина, как и Кейти, исчезла навсегда.
В этот момент его размышления прервало появление двух арабских юнцов, чьи лица были обмотаны палестинскими шарфами. Заскочив в его убежище и увидев его, они встали как вкопанные; глаза их испуганно расширились. Но они тут же оправились от испуга и стали перелезать через стену в дальнем конце тупичка. Первый ловко перебросил ноги через стену и приземлился с другой стороны. Второй последовал за ним, но когда он перелезал через стену, что‑то тяжелое скатилось к ногам Тома, лязгнув о камни. Мальчишка с отчаянием посмотрел на упавший предмет, но, что бы это ни было, возвращаться за ним он не захотел.
Том посмотрел под ноги. Это был обрез винтовки. Он подобрал его.

Ахмед и Тоби направились вслед за Шерон в сторону от толпы, зажатой на улочке между воротами и арабским рынком. В основном это были молодые арабы, возбужденные и искавшие, на ком бы сорвать свою злость. Часть толпы была оттеснена в боковой переулок. Их крики и пение раздавались совсем рядом.
Казалось, они потеряли Тома. Ахмед подумал, что их поиски ничего не дадут. Он отцепился от Тоби – та неотступно следовала за Шерон, – но все же против воли пошел за ними. Больше всего ему хотелось выбраться отсюда и вернуться домой. Он чувствовал, как опасность подступает со всех сторон. Слишком часто в юности он наблюдал подобные беспорядки, участвовал в них, и у него выработался нюх на приближающуюся опасность. Он знал, что джиннам ничего не стоит спровоцировать толпу на насилие. И еще он знал, как любят джинны ночное время.
Он поспешил за Шерон и Тоби, которые обогнали его уже ярдов на двадцать. В это время двое мальчишек, отколовшись от толпы на рынке, побежали узким переулком. Он посмотрел им вслед. Они свернули было в какую‑то щель, но, к удивлению Ахмеда, застыли на месте, после чего все‑таки исчезли из виду. Ахмед был заинтригован и решил посмотреть, что их так напугало. Это был англичанин! Он стоял, в смятении прижавшись к стене. Мальчишки, не обращая внимания на Тома, стали перелезать через стену, и один из них что‑то выронил при этом. Позади Ахмеда раздались крики, и, обернувшись, он увидел двух израильских солдат, сворачивавших в переулок в погоне за мальчишками. Он опять посмотрел на Тома. Тот поднимал с земли обрез.
– Нет, Том, нельзя! – Он кинулся к остолбеневшему Тому и выхватил обрез у него из рук. – Брось это, глупец! – Он размахнулся, чтобы перебросить обрез через стену.
Но он не успел это сделать. Вслед за окриком одного из солдат, добежавших до тупика, немедленно последовал выстрел. Пуля попала Ахмеду в живот. Две другие пули, выпущенные вторым солдатом, который прицельно стрелял с колена, пробили грудь и горло и отбросили его тело к стене.
Прибежали Шерон и Тоби, услышавшие крик Ахмеда. Тоби, крикнув одному из солдат что‑то на иврите, стала бить его по рукам. Шерон, оттолкнув второго солдата, бросилась к окровавленному Ахмеду. На его одежде расплывалось темное пятно. Шерон приподняла его голову. Она еще не поняла, что он уже мертв. Голова его откинулась назад, из угла рта потекла слюна, смешанная с кровью. Шерон поцеловала Ахмеда прямо в окровавленные губы и стала баюкать его голову на коленях; взгляд ее был обращен на Тома, прося то ли помощи, то ли объяснения, которое он был не в состоянии дать.
Парализованный ужасом, он мог лишь наблюдать за происходящим. Он перевел взгляд с вопрошающих глаз Шерон на губы Ахмеда и явственно увидел, как из его рта, словно из шляпы фокусника, выползла толстая пчела и, задержавшись на секунду, взмыла вверх и стала подниматься по изломанной спирали все выше и выше в насыщенное запахом пряностей ночное небо над Иерусалимом.
Том зачарованно следил за ее полетом.

55

Небо над Иерусалимом было божественно‑голубым. Ян Редхед снял темные очки и поднялся из‑за столика, когда Том вошел в кафе. Он в волнении протянул ему руку, слишком поспешив с этим, так что пришлось стоять с протянутой рукой, пока Том не приблизится. Том сел за столик, и Редхед подозвал официанта.
Перед этим Том позвонил Редхеду, и они договорились встретиться в кафе «Акрай» в пешеходной зоне Нового города. Том заказал кофе.
– Я рад, что вы позвонили мне, – сказал Редхед, снова надевая очки. На нем был черный костюм, и в такую жару можно было вспотеть от одного его вида. Он засунул два пальца за белый воротник рубашки и, наклонившись к Тому, спросил конфиденциальным тоном: – Вы не знали, что это кафе посещают в основном геи?
– Неужели? – отозвался Том невинным тоном. – Надо же!
Идея принадлежала Шерон. Она сказала, что если уж Том решил отдать свиток англиканам, то сделать это надо непременно в кафе «Акрай». После гибели Ахмеда прошло две недели, и она старалась восстановить свое чувство юмора.
– Я сегодня уезжаю из Иерусалима, но я не мог уехать, не передав вам вот это. – Том положил на стол большой конверт. – Но не спешите радоваться. Это всего лишь копия. Мне за нее ничего не надо.
Редхед посмотрел на конверт, не прикасаясь к нему:
– Свиток Магдалины? А что случилось с оригиналом?
– Я думаю, что оригинал, подобно ключам от храма Гроба Господня, должен храниться у мусульман. Я не могу доверить этот свиток христианам – да и иудеям тоже. Поэтому я передал его одному арабскому ученому, другу человека, который перевел рукопись.
– Это тот, кого застрелили?
– Да. – (Официант принес кофе.) – Этот ученый обещал, что опубликует рукопись. Я решил, что будет справедливо, если я отдам вам копию. Еще одну копию я передал в Иерусалимский музей. Я уверен, что разные конфессии будут интерпретировать этот текст по‑разному.
– Ну что ж, и на том спасибо. Хотя, конечно, мы предпочли бы оригинал.
– Как я уже сказал, вам нельзя доверять историю. Редхед задумчиво посмотрел на него сквозь темные стекла очков. На них играли солнечные зайчики.
– Не судите нас слишком строго. Этот город воздействует на психику. Вы читаете какой‑нибудь текст, а когда возвращаетесь к нему на следующий день, то готовы поклясться, что смысл слов изменился. Такой уж это город.
– Да, я знаю, о чем вы говорите.
Вытащив бумажник, Редхед подсунул банкноту под блюдце. Затем он встал и протянул на прощание руку:
– Мне пора. Благодарю вас хотя бы за копию. Счастливо добраться домой.
– Спасибо.
– Чуть не забыл. Я принес вам кое‑что.
Редхед шлепнул свой портфель на стол, щелкнул замками, извлек из портфеля открытку и вручил ее Тому. Это была большая открытка, из тех, что раздают детям в воскресной школе. На ней была изображена сцена в духе черного юмора: множество скелетов поднимались из земли и из расколовшихся гробов, извиваясь в экстатической пляске.
– Ага! – произнес Том. – «День воскрешения мертвых». Ну, теперь у меня полная коллекция.
Редхед криво улыбнулся, взял портфель и пошел в направлении Старого города.
Том смотрел ему вслед: распаренный человек в черном английском костюме, выглядевшем нелепо под жгучим солнцем Ближнего Востока.
Том допил остатки кофе.
Вскоре он вышел из кафе и тоже направился не спеша в сторону Старого города. Они договорились с Шерон, что она встретит его у городской стены и отвезет в аэропорт. После убийства Ахмеда Том стал понемногу приходить в норму. Он больше не видел вокруг ни джиннов, ни демонов. Вместо этого он ежедневно виделся с Тоби в ее центре, поскольку теперь его терзал комплекс вины за гибель Ахмеда. Шерон и Тоби не бросили ему ни слова упрека, – напротив, зная его склонность взваливать все на себя, они старались, как могли, облегчить его страдания.
Но он хотел вернуться домой, в Англию. Он предложил Шерон поехать с ним и выйти за него замуж, но она мудро отклонила оба предложения.
– Ты слишком долго мучился оттого, что разлюбил Кейти. Я не хочу подвергать тебя таким же мучениям еще раз.
Однако она пообещала, что навестит его в Англии на Рождество.
Осталось только спуститься по улице Шекхем с того самого холма, с которого он впервые увидел Иерусалим из окна такси. Внизу он заметил машину Шерон. Она ждала его, опершись на капот и сложив руки на груди. Когда Том появился на вершине холма, она помахала ему. Но прежде, чем спускаться, он остановился, чтобы бросить последний взгляд на Старый город.
Золотой купол мечети вздымался среди хаоса окружающих построек цвета молотого белого перца, устремлявшихся, как нестройный хор голосов, к безупречно чистому небу. Запах теплой пряной пыли щекотал ему ноздри, и на мгновение его охватил священный трепет при воспоминании о том, что он оставлял позади. Это был не город, а живое существо, слепленное из глины и крови, пыли и снов.
Его сверхъестественная красота на миг парализовала Тома. Иерусалим – этот сон наяву, этот сладкий кошмар, город джиннов и духов, где истина прячется под покровом тысячи лживых масок. Плавильный тигель народов и вер. Город, в центре которого проходит мировая ось, возносятся к небу молитвы, льется кровь, искупаются грехи и не умирает надежда на мир. Иерусалим – уже не город только, а символ всех горестей человеческого сердца, который однажды сможет стать символом спасения.
Гудок автомобиля, поданный Шерон, заставил его очнуться. Он поднял глаза на Масличную гору и линию горизонта за городом. Затем он пошел вниз, к машине.